• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:07 

ОДУВАНЧИКИ

I
«Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я» (с)
- Смотри, Олежек – цветочек.
Он протягивает руку и прикасается одним пальцем – осторожно и неуверенно еще – к чему-то мягкому, щекочущему палец. Смеется – звонка и заливисто – от всего сердца, чистого, полного радостного восторга: узнал новое. И повторяет – как может: - Титотик.
Теперь смеется уже мама – радостная и гордая. Повторяет: - Правильно, цветочек. Одуванчик. И это одуванчик. – Показывает на другое: круглое мягкое и белое.
Он еще не знает ни белого, ни желтого, ни круглого. Для него это просто другое. Это он понимает. То, другое, неожиданно ломается, когда он нажимает пальцем посильней. Он морщится, сопит, готовый заплакать. Но мама смеется, целует его в нос.
- Ах ты, Олежек, одуванчик мой дорогой.
И правда, он похож на одуванчик: рыжеволосый, короткие волосики чуть встрепаны, как одуванчиковые лепестки.
Мама срывает еще один белый одуванчик и дует на его головку-шарик.
А Олежка снова смеется – щекотно ему от пушинок и радостно от самого этого одуванчика, от солнечного дня, от маминых рук.

II
«Если бьет дрянной драчун слабого мальчишку…» (с)
Стебелек за стебельком, головка к головке. Главное, чтобы ножки не ломались, иначе венок получится кривым, а то и вовсе развалится. И ничего, что руки потом будут в коричневых пятнах, которые очень сложно оттереть. Зато сейчас из-под его пальцев выходит так похожее на солнышко украшение, которое порадует такую же солнечную девочку.
- Эй ты, одуванчик…
Он не успевает среагировать, и Ромка – большой мальчишка из пятого класса – вырывает из его рук почти готовый венок. Кидает на землю и намеренно сильно вдавливает ботинком. Золотистые пушистые головки сминаются, покрываются грязью; слышится сочный хруст стебельков.
- Девчонка. – С презрительной насмешкой припечатывает Ромка и удирает, оставляя его в рассерженно-обиженной злости.
На глазах вскипают слезы. Вокруг еще много цветов, но именно эти – погибшие из-за вредителя-Ромки – были результатом его труда.

III
«Нарву цветов и подарю букет, той девушке, которую люблю» (с)
Все надо делать аккуратно. Сорвать так, чтобы ни малейшее движение воздуха не тронуло идеальный пушистый шарик; так же аккуратно – чтобы не напортачить уже самому – опрыскать лаком для волос, выпрошенным у мамы; дать немного просохнуть, держа цветок в руке; воткнуть в полую ножку толстую проволоку с крючком на конце; и, наконец, подвесить цветок на веревку за этот самый крючок и еще раз опрыскать лаком. И оставить на ночь как следует просохнуть.
Ему нравится составлять букеты в определенном стиле – японской икебаны. А сегодня это особенно приятно – ведь эту композицию, которая получила название « Снежная легкость», состоящая из особым образом обработанных одуванчиков и ромашек, он подарит самой чудесной девочке на свете. И, может быть, она улыбнется ему.
- Ой! – Ее глаза – такие большие и глубокие, словно он окунулся в далекое ночное небо – широко распаиваются от изумления.
Она аккуратно берет у него из руки букет «замороженных» цветов и, несмотря на то, что кто-то рядом хихикает, быстро целует его в щеку: - Спасибо, Одуванчик. – И смеется.
И он тоже. Ему вовсе не обидно, что она назвала его так.

IV
«Срывал я солнце голыми руками.» (с)
- Ну ты, парень, и балбес. – Стоящий рядом мужик «шкаф семь-на восемь» с огромным букетом одуряюще пахнущей сирени ухмыляется. – Глянь: чего другие тащат. А ты? Отходит тебя твоя этим веником по морде – учихаешься. Да и вообще… запачкаешь же.
Он с улыбкой качает головой: - Не запачкаю. И не отходит. Мы оба их любим.
Мужики, стоящие неподалеку, поглядывают на него насмешливо, кто-то даже с жалостью. У каждого в руках цветы: роскошные розы, хризантемы, ветки сирени. И только у него скромный и, правда, немного пачкающий руки белым соком, оставляющим на коже коричневые следы, букет золотисто-желтых по-цыплячьи пушистых цветов. Все мужики нервничают: то поглядывая на часы, то – на запертую дверь трехэтажного серо-зеленого здания.
Он первый замечает женщину со свертком необычной формы в руках, выходящую из здания. Точнее – на руках. И бросается к ней. Аккуратно отгибает угол свертка, держа букет другой рукой.
- Она.. она похожа…
- На тебя. – Супруга улыбается. – Такой же одуванчик.
Они оба смеются, глядя на крохотный комочек с редким рыжеватым пушком.
Он протягивает букет, аккуратно забирая у нее сверток.
Женщина с улыбкой ерошит рыжевато-золотистую шевелюру, затем с нежностью касается губами его виска: - Одуванчики вы мои дорогие.


V
«А не спеши ты нас хоронить» (с)
Грохот, раздавшийся совсем неподалеку, закладывает уши. Взметнулась вверх поднятая взрывом земля. Выругался сидящий рядом в окопе солдат.
- Эк, чтоб их… Шмаляют почем зря, а мы тут сиди, башку не высунь.
Сосед – почти ровесник, лет на пять всего старше. Смотрит почти в упор, уголок губ странно дергается. Контуженный что ли?
- Вот не ожидал тебя снова когда-то встретить. Тем более – тут. Ну, здравствуй, Одуванчик. – И улыбается – кривовато и чуть неуверенно-напряженно.
Память неожиданно подбрасывает картинку: пушистые золотистые цветочные головки – смятые, размазанные и перемазанные в грязи.
- Ромка?! – в этом возгласе соединились величайшее удивление и радость от встречи. Давешней детской обид, разницы в возрасте – ничего этого нет и в помине. Теперь их объединяют общие воспоминания, двор, то, что сейчас они вместе здесь – в этом страшном месте, где каждый миг может быть последним. Они говорят о тех годах, когда судьба в лице родителей увела Ромку со двора и увезла в другой город. О том – что было в их жизни.
- А откуда ты мое прозвище-то помнишь? – он меняет тему, видя, как меняется лицо Ромки, когда разговор доходит до семей – каменеет, под челюстью начинают «играть» желваки, а сам Ромка резко замолкает. Но после заданного вопроса о прозвище по губам бывшего «недруга» скользит улыбка – немного виноватая, ностальгическая.
- Да вот… помню. И то, что тогда сотворил, тоже помню, представляешь? – чуть удивленно.
Олег присвистывает: - Ну и память.
Ромка хмыкает и продолжает: - Понимаю – столько лет прошло, но… Ты уж прости меня, Олег.
Он смеется и машет рукой. – Вот сейчас этих гадов отобьем и пойдем мировую пить. Не зевай только.
И они снова всматриваются в расстилающееся впереди поле, где среди травянистой зелени и цветов все увеличиваются пятна вывороченной земли и выжженной травы. Это горящее пространство все приближается. А затем слышится рокот моторов.
- Танки. Все, приехали. Теперь держись, Одуванчик. Ромка криво усмехается, сплевывает и приникает к пулемету.
- Ты тоже. И помни – нам еще вечером пить.
Они перекидываются шутками, прекрасно понимая, что эти шутки могут быть последними в их жизни.
«Стрекотание» пулемета перемежается с уханьем взрывов, криками и проклятиями в адрес врага. Земля все больше покрывается воронками, горит трава, дым стелется по земле, заставляя горло судорожно сжиматься, а глаза – слезиться.
Очередной взрыв – безумно громкий, а затем наступает пустая и звенящая тишина… И только на краю ямы, которая только что была окопом, колышется пушистая желтая головка на преломленном хрупком стебельке. Одуванчик.

VI
«Крошка сын к отцу пришел, и спросила кроха…» (с)
Он отрывается от толстой тетради, заслышав топот маленьких ног, приближающийся к комнате. Снимает очки в тяжелой оправе, трет переносицу и утомленные глаза. И без того покривленный рот трогает улыбка, заставляющая угол губ дергаться. Но во взгляде, обращенном на вошедшего в комнату маленького человечка, столько теплоты и радости, что даже превращенная в гримасу, улыбка не пугает.
Пааапа, а что ты пииишешь? – Забавно растягивая гласные. Мальчуган забирается к седовласому изуродованному человеку, пытается притянуть к себе тетрадь в плотной темно-бордовой обложке.
Мужчина перехватывает крохотную лапку сына, а другой рукой отодвигает тетрадь подальше: - Это я пишу тебе, когда ты станешь постарше, и другим детишкам, когда они будут взрослыми. Это то, что я помню.
- Сказка, да? – Мальчик не оставляет попыток ухватить тетрадь, но уже не в серьез – сейчас он нашел себе другое развлечение: успеть убрать руку от тетради раньше, чем ладошка окажется в руке отца.
Тот обхватывает сынишку поперек тела и усаживает к себе лицом. Хмурится, отчего лицо становится почти страшным.
Но мальчик только смеется. Теребит густую шевелюру, перебирая тонкими пальчиками серебристые пряди.
- Не будь букой-злюкой. Ты хорооооший. Бееееленький. Пушиииистый. – Мальчуган замолкает задумчиво, подражая отцу, хмурится. А потом выдает. – Как одуванчик.
Олег смотрит на него чуть удивленно: - Это тебе мама сказала?
-Неееа, бааабушка. – Мальчуган мотает головой. – Она сказала, что ты сейчас – белый одуванчик, а был жееооолтенький.
Олег смеется. А затем осекается, чувствуя, острая боль рвет грудную клетку. Давится кашлем, чтобы не напугать сынишку.

VII
«На братских могилах не ставят крестов» (с)
Те, кто приходит на небольшое кладбище к другим могилам, неодобрительно косятся на небольшой холмик, окруженный простой, но крепкой невысокой оградой. Он стоит на отшибе и кажется навсегда заброшенным. Несмотря на то, что на участке чисто и аккуратно – ограда подкрашена, небольшой крест стоит ровно. Две даты на кресте говорят о том, что тот, кто под ним лежит, ненамного отошел от возраста Христа. И все же на этой могиле нет почти обязательных в таких местах пышных венков и траурных лент, а так же охапок искусственных и живых цветов. Только лишь крупные золотистые головки солнечных цветов поздней весной и ранним летом окаймляют клумбу; а в июле кажется, что крест парит в белоснежном облаке, потому как его окружают пушистые шарики. Одуванчики. Надпись над датами жизни весьма лаконична: «Олег Дмитриевич Уванов. Одуванчик».



@темы: Лирика, Проза, Сказки Барда

13:40 

Дом Верк Дом

Немного предыстории 1.
Дом стоит на отшибе в одном из старых районов Столицы. В Городе немало подобных Домов; история одного из них даже уже известна довольно широкому кругу. Так что вполне вероятно, что найдутся те, кто предъявит обвинения в похожести. Так это или нет? Каждый Дом – это отдельный Мир, вмещающий в себя множество Миров и Вселенных – своих жителей и обитателей. Один человек похож на всех и, одновременно, не похож ни на кого. Так что Дома и похожи и нет.
Этот дом очень и очень стар. Не как в дурацкой шутке про «суперстар», нет. Его нельзя назвать древним, так как под этим словом часто понимаются чуть ли не руины и развалины; С большой натяжкой можно назвать старинным – этот период начинается от эпохи седого Средневековья и заканчивается примерно началом19 века. Дом же просто очень стар. Он был построен не то в самом конце 19, не то в самые первые годы 20 века. «Дом свиданий», «Дом терпимости» - все это лишь более приличные названия того, что размещалось тут поначалу. Проще говоря – бордель, где «верные» мужья отдыхали от общества своих богоданных и благоверных супружниц в компании веселых и легкодоступных «папиных куколок». «Куколки» были очаровательны, общительны и опытны, «Папа» - держатель борделя, имени которого и тогда никто не знал, и за которым уже тогда прочно закрепилось прозвище Кукловод, брал за обслуживание клиентов по-божески, полиция и церковь, долженствовавшие печься о нравственности добрых христиан, беспокоили не очень часто. Дом был популярен и процветал.
До тех пор, пока не закружился по Стране безумный и кровавый вихрь. От варварского разгромления «верными бойцами революции» Дом спас, как ни удивительно, пожар, вспыхнувший в первые же дни Осеннего Переворота. Оставив после себя голые каменные стены, огонь уничтожил все, что было внутри. Все, но не всех. По совершенно непонятному обстоятельству повстанцы, ворвавшиеся в горящее здание, не обнаружили там ни единого обгоревшего трупа или скелета.. К тому же, Дом горел молча – из его нутра не было слышно ни единого вопля или, хотя бы, слабого стона, могущего обнаружить живых. Вероятно, борцы за идеалы революции посчитали, что Дом и так уже наказан за свое «порочное прошлое», так как не стали разрушать его окончательно. А чуть позже, когда страшный Вихрь, пронесясь над Страной и собрав с нее кровавую жатву, умчался прочь, кто-то из новых пастухов человеческого стада отдал распоряжение о поднятии Города из руин. И тогда у Дома началась новая и совсем иная жизнь, разительно отличающаяся от прежней.
Можно сказать, что Дому повезло. Сначала его облюбовали для обитания детей «героев революции», после так и вообще для сирот партаппарата. Ремонты производили почти вовремя. Даже Второе Страшное Время затронуло Дом очень слабо, здание было восстановлено и вновь отремонтировано. Посему вспоминать о своем возрасте Дом стал не очень давно - лет с двадцать назад – со своего Третьего Страшного Времени. Впрочем, это Время стало страшным для многих в Стране, ибо нет ничего страшнее Перемен, их неожиданности, неотвратимости и пелены смутной неясности….

Немного предыстории 2.
Дом похож и не похож на прочие дома – и такие же и нет. Три этажа и подвальное помещение, в котором прежде были не только кладовки и несколько комнат-камер-карцеров для провинившихся «куколок», но еще и пара особых комнат для клиентов с особыми предпочтениями. Теперь в той самой паре комнат размещаются прачечная, котельная и автономный электрогенератор. Что до остальных подвальных помещений – там сваливают ненужные вещи, что-то уже заложено камнями и забито досками. То же, о чем ведомо определенному кругу, речь пойдет не сейчас.
Облицовка Дома в первоначальном своем виде была нежно-розовой с белым, словно смешанные с ягодным соком сливки. Однако теперь об изначальном не догадывается никто из ныне живущих в Доме. А те, кто знал об этом прежде, говорить об этом не станут. Все херувимчики, купидончики и прочая пухлощекая крылатая компания, украшавшая фронтон и шпалеры здания с начала его жизни, бесследно исчезла в том де революционном огне. Дом будто предчувствовал свою дальнейшую судьбу и сам – заранее избавился от ненужных излишеств. Или, наоборот, пожалел каменные украшения и не позволил издеваться над «детьми».
Одно время правитель Столицы отдал приказ повесить на стену Дома памятную доску, говорящую об исторической ценности здания. И снова Дом повел себя по-своему: на следующее же утро доску нашли за территорией Дома. Каменная плита была аккуратно выдрана и расколота пополам, а в самой стене не обнаружилось ни единого следа от того, что там было что-то прикреплено. Доску переместили на другую стену, потому что посчитали первую просто выпавшей из стены и выброшенной. «Плохо схватившийся раствор, некачественное крепление». Но после третьего повтора «выдворения» памятной доски, после того, как стало ясно, что никто из тогдашних жителей Дома не стал бы тратить силы и время на подобный вандализм, от Дома отстали. Было это незадолго до Третьего Страшного Времени, когда, собственно, был произведен последний капитальный ремонт Дома.

01:31 

lock Доступ к записи ограничен

Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
19:24 

По стопам Алисы

Так, все, новинка-незавершенка забита в комп и "выходит в свет".

Юля Прохорова уже чуть не плакала от отчаяния, когда, свернув в очередную узкую улочку, обнаружила, что вновь попала не туда, куда надо. А ведь как хорошо все начиналось! Девушка приехала в Москву и между походами в Третьяковскую галерею, музей Востока и прочим, решила заглянуть по одному адресу, который попался ей на глаза, когда она читала случайно оказавшуюся у нее в руках газету объявлений. По этому адресу, как говорилось в объявлении, находилось некое частное издательство «Радуга». Прохорова давно увлекалась сочинительством, и ей уже неоднократно приходило в голову, что было бы неплохо попробовать где-нибудь напечататься. И вот, позвонив по указанному в объявлении номеру и договорившись о встрече и уточнив адрес, Юля Прохорова ринулась «покорять вершины». И почти сразу же случился, как говорят, облом. Уже битый час Прохорова носилась по тому куску Москвы, где по идее должна была находиться нужная улица, и не находила ее. Девушка уже и сверялась по благоразумно прихваченной с собой карте и у прохожих спрашивала. Результат был один. Карта исправно показывала, что такая улица существует; а прохожие – кто разводил руками, а кто посылал девушку в совершенно противоположных направлениях. Московский приятель Юли, с которым девушка познакомилась по интернету, вызвался сопровождать ее в походах по Москве, уже насмешливо бурчал что-то про «упрямых девчонок» Юля, всегда жизнерадостная и целеустремленная, и сама уже начала поддаваться унынию от бесполезности поисков. Она уже чуть не падала от усталости, однако не хотела в этом признаться. Хотя уже и вправду пару раз чуть не «навернулась». Правда, виновата в этом была не усталость, а скрытая под ледяной коркой колдобина в первый раз, и во второй – присыпанный снегом железный арматурный прут, о который девушка и споткнулась, не заметив. Оба раза Юля не «поздоровалась с землей», благодаря своему спутнику, который с неизменными шуточками типа: «О, наша Птаха учится летать», подхватывал под руку и помогал оставаться на ногах.
- Так. Все. – Наконец решительно произнес приятель. – Сейчас спрашиваем направление у той тетки, делаем последний заход и, если ничего не получается, плюем с высокой колокольни на эту «Радугу».
- Но, Слав,– Запротестовала Юля, – я же договорилась. Подведу ждущих людей.
- Никаких «но». – Владислав покачал головой. – Они должны были дать точный адрес и четкие указания – как их найти. А то мы так можем мотаться черт знает сколько. Вернешься в гостиницу, перезвонишь, уточнишь. Еще раз съездим. И не ссорь со старшими. – Насмешливо щелкнул девушку по носу, сняв с руки кожаную перчатку.
Юля фыркнула, потерла вязаной перчаткой нос и с притворной обидой посмотрела на молодого человека. В голове Прохоровой мелькнула мысль: «Странно. Он совсем уже взрослый, Почти вполовину старше. А мне с ним общаться даже легче и интересней, чем с некоторыми сверстниками». Затем она направилась к стоящей впереди женщине в ярко-желтом пуховике.
- Простите, не подскажете – где тут улица Меркурьева дом 47? – обратилась девушка к полной даме, удерживающей рвущегося с поводка пекинеса. – А то мы тут полдня уже бродим и все без толку.
- Ох, деточка. – Дама усмехнулась. – Тут вообще такая путаница. Улица эта есть, и ее вроде как и нет. Ну, значит, сейчас свернете в ту арку, пройдете мимо школы, свернете направо и через двор, через детскую площадку наискосок идите. Там за синими домами и будет Меркурьева. Ну, а дом там уж спросите. – Затем тетка дернула за поводок пекинеса, принюхивающегося к какой-то гадости, подхватила песика под живот и ушла.
Юля успела поблагодарить ее за ценное указание и победоносно глянула на Владислава.
Тот неопределенно хмыкнул и пожал плечами.
Поплутав еще минут пять-десять молодые люди наконец наткнулись на дом 47 по улице Меркурьева. Им оказалось приземистое двухэтажное здание с надписью «почтовое отделение номер…» на фасаде. Пару раз обойдя дом кругом, на Владислав, ни Юля не обнаружили ничего, похожего на издательство.
- А может ты не совсем верно записала? – Предложил молодой мужчина. Увидев огорчение на лице девушки, поспешил успокоить. – Да ладно, с кем не бывает. Погоди-ка минутку.
С этими словами он направился к какому-то мужику, ковырявшемуся в капоте машины. – Слушай, командир, тут такое дело… Дали адрес издательства «Радуга», а тут почта. Ты не в курсе – может ошибка какая?
Мужик оторвался от созерцания деталей своего автомобиля и махнул рукой. – Не ошиблись. С заду заходите. Там дверца под ступеньками. Почта ентой «Радуге» арендой сдает. – И снова занялся своим делом.
- Юль, иди сюда. – Владислав махнул рукой присевшей на занесенные снегом качели девушке. Большой пластиковый пакет, в котором лежала папка с сочинениями Юля пристроила вместо добавочного сидения.
Обойдя здание в третий раз, молодые люди и правда увидели крутые ступеньки, спускающиеся вниз, и железную дверь, обитую черным кожзаменителем, изрезанным в нескольких местах и измазанным краской.
- Осторожно, ступеньки скользкие. – Предупредил Владислав. Спустившись первым, он протянул девушке руку. Затем с трудом открыл противно заскрипевшую и очень туго подавшуюся дверь.
Юля шагнула в темный, освещенный всего одной крохотной лампочкой, коридор. Сзади хлопнула дверь, лампочка мигнула и погасла, все погрузилось во тьму.
- Ой, Слав... – Девушка обернулась.
Послышался щелчок, огонек зажигалки осветил лицо приятеля.
- Юль, а тебе не кажется, что мы здорово вляпались в какую-то лажу? – В голосе мужчины прозвучало сомнение.
- Да ну. – К девушке вернулся ее всегдашний оптимизм, она беспечно махнула рукой. – Подумаешь, лампочка сдохла. Не возвращаться же, раз уже нашли место.
Владислав покачал головой: - Ладно уж, пошли. Когда найдем тут кого, скажем, чтоб они у себя проводку проверили.
То ли в этом была вина окружающая темнота (зажигалка у Владислава вскоре погасла), то и так оно и было на самом деле, но девушке казалось, что коридор, по которому они шли, какой-то уж чересчур длинный. Он никак не желал заканчиваться. Внезапно Юля ощутила, что ее рука, которой девушка вела по стене, уперлась в какой-то камень. Юля окликнула своего спутника, но в ответ ей была только мертвая тишина. Вообще-то Юля Прохорова была не из трусливых. В своем городе она ходила в секцию восточных единоборств, и в случае чего могла постоять за себя. Однако сейчас в ее душу, сердце или мозг (уточнять как-то не хотелось) закралось ощущение тревоги. Юля протянула руку назад, где по ее представлению должен был стоять Владислав. Пустота была столь же пугающей. Юля постаралась не поддаваться подступающей панике.
- Так, давай успокойся и будем действовать разумно. – Произнесла она вслух, обращаясь к себе. Собственный голос, раздавшийся в кромешной тьме и тишине, и в самом деле немного успокоил и придал бодрости. Юля уже развернулась было, чтобы вернуться по темному коридору к выходу и найти, возможно, Владислава, но…
Что-то заставило ее отступить на шаг и довольно сильно опереться о камень, девушка и впоследствии не могла понять. Однако камень внезапно подался вперед, открывая выход на широкий простор. От неожиданно ударившего ей в глаза солнечного света, девушка даже зажмурилась. Затем чуть-чуть приподняла веки. Дав глазам привыкнуть к свету, Юля шагнула вперед. И тут же услышала позади странный шум. Обернувшись, девушка испуганно вскрикнула: камень встал на прежнее место, плотно закрыв собой проход. Юля бросилась к камню и принялась толкать его и пинать ногами. Но это, увы, не дало никаких результатов. Валун не сдвинулся ни на миллионную долю миллиметра. Поняв, что все бесполезно и ей не вернуться, Юля села на траву; от отчаяния и страха слезы побежали из ее глаз. Однако плакать пришлось перестать в самом скором времени. И причина этого была достаточно банальной: девушке стало невыносимо жарко. В Москве, куда она приехала, стоял морозный февраль, и поэтом сейчас на Юле были одеты зимняя куртка-пуховик, вязаные перчатки и шапочка; не говоря уже о шерстяном свитере, который уговорила надеть бабушка, и плотных джинсах, заправленных в зимние полусапожки. Здесь же («Интересно, а куда я все-таки попала?» - промелькнула мысль) была в разгаре ранняя осень. Деревья уже начали менять свой летний наряд, но солнце очень даже тепло. Недолго думая, Юля скинула теплые вещи, оставшись в джинсах и довольно легкой водолазке. Затем полезла в пакет. Владислав пригласил ее после посещения издательства в боулинг; девушка благоразумно захватила с собой кроссовки, чему сейчас очень обрадовалась. Переодевшись и умудрившись запихнуть одежду и обувь в тот же пакет, она задумалась. Во-первых, надо было решить – куда и зачем идти. Ну а во-вторых... тащить громоздкий пакет с собой было неудобно, а оставлять здесь – бессмысленно. И все же, поразмыслив, Юля пошла вперед, что называется, куда глаза глядят и ноги несут, неся в руке неудобный, раздутый от обилия вещей, пластиковый пакет.
Впереди простиралось огромное, до самого горизонта, поле; а вдали и чуть в стороне темнело крохотное пятнышко леса. Бредущую по полю девушку удивляло то, что вокруг не было заметно ни одной живой души. Ни зверей, ни птиц, не говоря уже о людях. Только травы и цветы тянули к небу свои верхушки.
Юля уже начинала уставать и жутко проголодалась, а конца-края поля все еще не было видно. Да и лес не приблизился ни на шаг. Зато, обернувшись, она с изумлением увидела, что не так уж и далеко отошла от камня.
«Интересно. – Юля хмыкнула. – Похоже на Алису в Зазеркалье. Значит, мне надо идти назад?» Она направилась в сторону, откуда пришла. Но камень, по странному стечению обстоятельств, тоже не приблизился.
«Ну, и что мне делать?! - Девушка в отчаянии всплеснула руками, чуть не уронив при этом тяжелый пакет. – Мне же надо попасть к этому лесу!» Почему ей нужно было добраться до чащи-рощи, Юля не знала, но отчего-то была твердо уверена в этой необходимости. Внезапно у нее создалось впечатление что воздух начал двигаться Так бывает, когда смотришь сквозь костер. И, стоил девушке сделать всего лишь шаг в направлении до ужаса далекого леса, как вдруг пространство словно кинулось ей навстречу. Да так резво, что Юля даже отпрянула, испуганно плюхнувшись на траву. Но все же поднялась довольно прытко и шагнула снова вперед, дав себе слово не пугаться больше. Не прошло и пяти минут, как ошарашенная, измученная девушка стояла на опушке леса.
«Что же это происходит-то такое? – Юля покачала головой, пытаясь осмыслить происходящее. Однако в голову не пришло ни одной здравой мысли. Вероятнее всего причиной этому была все более накатывающая усталость и все громче заявляющий о себе пустой желудок.

22:21 

Ошибка колдуньи или, Приключение в пятницу

ПРОЛОГ

Пламя камина озаряло ярким оранжевым светом небольшую комнату: низкий потолок, стены из бревен, на которых были развешаны пучки сухих растений, земляной пол. За столом, точнее, за большим дубовым пнем, выполняющим роль стола, сидели двое мужчин. Один из них был высокого роста, (это было видно, даже когда он сидел); статная осанка, благородные черты, богатая одежда – все говорило о его высоком происхождении и положении в обществе. Облик второго поражал своей необычностью: темно-синий с серебряными звездами балахон казался на маленькой фигурке не по размеру длинным, островерхий колпак, огромные лучащиеся синие глаза чуть навыкате и большая белая борода.
«Ты уверен, что этот негодяй не найдет принца, Феликс?» – с беспокойством в голосе спросил высокий. «Не волнуйтесь, Ваше величество, – спокойно ответил маленький бородач с улыбкой, – я надежно спрятал принца, и никто не сможет обнаружить укрытие». «Но ведь Мальфред – при упоминании этого имени король поморщился – может обратиться за помощью к этой ведьме – Аденгор. С ее колдовством отыскать любое тайное место ничего не стоит».
Тревога не покидала короля. Его собеседник снова улыбнулся: неужели Его величество сомневается в чародейских способностях самого Феликса? Этот вопрос смутил короля. Он знал, что Феликс был самым лучшим волшебником королевства Лисвиан. По крайней мере, до недавнего времени, когда в Туманном лесу появилась ведьма Аденгор. Говорили о ее способностях видеть то, что происходит далеко от ее хижины, насылать на расстоянии всевозможные болезни, и прочие неприятности. Жители деревень, стоящих неподалеку от Туманного леса, говорили о колдунье только шепотом, стараясь не сказать ничего, что могло бы вызвать ее гнев.
Именно к ведьме Аденгор мог обратиться за помощью герцог Мальфред, уже многие годы желающий занять трон королевства. Для этого ему нужно было получить согласие наследника трона. Причем необходимо было соблюсти несколько условий. Первое: согласие должно было быть добровольным. Оно могло войти в силу только в мае месяце, в день полнолуния; чтобы этот день выпадал на первое воскресенье месяца, и чтобы это было седьмое число. Столь редкое совпадение обстоятельств выпало в этом году. Вот почему король Герман так тревожился за своего сына – принца Дэнеля. И вот почему он попросил чародея Феликса спрятать мальчика так, чтобы ни Мальфред, ни Аденгор не могли его отыскать. «Не беспокойтесь, Ваше величество, – вновь повторил маленький волшебник, – я предположил, что Мальфред будет просить помощи у Аденгор, и сделал так, чтобы у них ничего не вышло с поисками принца. Не угодно ли взглянуть?»
Феликс указал на большой чан из магического горного хрусталя. Сосуд был до краев наполнен росой, собранной на утренней заре и вечернем закате.
Чародей дотронулся до чана стеклянной палочкой. Вода забурлила, и в маленьких водоворотах король увидел старуху, склонившуюся над рассеченным пополам черным петухом. Рядом с колдуньей стоял человек в темно-бордовом плаще. «Ну? – раздался нетерпеливый голос, – Что ты там углядела, старая?» «Еще пара минут ожидания, господин герцог, и мальчишка будет, можно сказать, в Ваших руках». – Хихикнула ведьма. Она смахнула останки несчастной птицы прямо на пол и подошла к старому закопченному котлу, висевшему на крюке над сложенными в печке дровами. Один щелчок пальцами, и вот уже заплясал на поленьях красно-бордовый огонь. Старуха принялась кидать в закипающую воду всевозможные травы, сухих мышей, дохлых пауков и тараканов, и прочую гадость. Полетела в котел и голова черного петуха.
Но, то ли по недосмотру колдуньи, а, скорее всего, повинуясь стеклянной палочке, которой Феликс дотронулся до изображения в воде в своем чане, к черной петушиной голове пристала крохотная серебристо-белая песчинка. Одна из сотен тысяч, покрывающих пол старухиной хижины. Попав в котел, песчинка ярко вспыхнула, словно падающая звездочка. Но, по счастью, ни колдунья, ни герцог Мальфред этого не заметили. Зато Феликс обратил на это внимание короля: «Видите, Ваше величество, эту крошку? Теперь принцу Дэнелю не угрожает опасность быть найденным до полнолуния». «Феликс, ты великий чародей! Ты спас принца Дэнеля и все королевство от этого негодяя!» – радостно воскликнул король. Но маленький волшебник покачал головой. Он предчувствовал, что им еще предстоит услышать о герцоге Мальфреде; и вести эти будут не из приятных.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

* * *

Тусклое серое небо, из которого сыпался мелкий осенний дождь, наводило тоску. Но все же смотреть в окно было чуть интересней, чем в тетрадь, где выстроились ряды цифр. И надо же было училке назначить контрольную по алгебре именно сегодня!
На душе у Даньки Соколова было так же пасмурно, как и на улице. А еще на ветку рябины уселась здоровая черная ворона и, нагло глядя прямо на Даньку, дважды каркнула противным скрипучим голосом. Ну, все ясно: по контрольной будет пара. Данька не был суеверным, совсем нет. Просто он ненавидел математику всеми фибрами души, ничего не понимал в ней. Да и настроение с самого утра было препаршивое. Хотя…. Сегодня же последний день в четверти! Как же он мог забыть об этом?! На лице Даньки расплылась довольная улыбка.
Но она испарилась в следующую же минуту, а в сердце стукнул тревожный кулачок, когда мальчик снова повернул голову к окну. На улице стоял высокий человек в странном, каком-то маскарадном бордовом плаще; мрачный взгляд его темных глаз был направлен прямо на Даньку. Когда и как этот человек оказался под окнами школы? Еще минуту назад его здесь не было; в этом Данька, почти весь урок проглядевший в окно, был абсолютно уверен. Мальчик тихонько ойкнул: наблюдающий за ним тип был ужасно похож на призрака из метро в фильме «Привидение» с Патриком Суэйзи в главной роли: у него были такие же огромные «мешки» под глазами и высокий с большой залысиной лоб. А еще….
Но Данька не успел додумать эту мысль до конца, так как почувствовал довольно сильный толчок в бок. Он повернул голову и увидел, что над ним стоит Напалма – так за сердитый «взрывной» характер ученики прозвали учительницу математики Наталью Павловну. А толкнул Даньку, чтобы привлечь его внимание, сосед по парте Марат Крутилин.
«Ну что, Соколов, – насмешливо произнесла математичка, – опять мечтаем? Хочу тебе напомнить, что оценка за сегодняшнюю контрольную пойдет в четверть. И, боюсь, у тебя она будет неудовлетворительной, если ты сейчас продолжишь задумываться над своими мыслями, а не над задачей». Напалма отошла, а Данька удрученно уставился в тетрадку. «Ну, не врубаюсь я в эту чертову алгебру!» – в отчаянии шепнул он Марату. Тот сочувственно кивнул; Крутилину контрольная тоже давалась с трудом.
Наконец прозвенел долгожданный звонок, возвещающий окончание урока и всей первой четверти. Ученики пятого «А» вместе с остальными ребятами, закончившими учиться, выбежали на улицу, под моросящий дождь. «Слышь, Данилыч, ты чего это за спектакль сегодня устроил? Напалма прямо в отпаде». – Обратился к Даньке Сашка Ковалев. Тот рассказал приятелю о странном типе: «Понимаешь, Сань, я его уже видел. … Он мне сегодня приснился. Не нравится мне такое совпадение». «Да ладно тебе. – Захохотал Санька. – Ты прям Джуна и баба Ванга в одном флаконе. Лучше подумай, что родителям говорить будешь: Напалма «лебедя» вкатит, как пить дать». Данька отмахнулся: оценки-то будут известны только после каникул. А к тому времени он что-нибудь придумает. Да и за давешнюю «пару» его ругать не будут. Короче, как говорил Ходжа Насреддин: «Или султан помрет, или ишак сдохнет». Торчать под холодными струйками падающей с неба воды было неохота, и ребята разбежались по домам.
От школы до дома, где жил Данька Соколов надо было ехать автобусом. Стоя на остановке, Данька услышал треск мобильника в портфеле. Вытащив телефон, он увидел значок присланной SMS-ки. «Дань, жду тебя в метро в 16.30. Не забыл?» – писал дружок Толька. «А ведь и верно, совсем из головы вылетело», – хлопнул по лбу Данька. Сегодня он должен поехать к другу, перебравшемуся недавно на новую квартиру, а завтра у того был день рождения. Родители разрешили Даньке переночевать у Толика, так как развлекательные мероприятия намечались с самого утра, а ехать до нового дома приятеля было долго. К тому же, наступали каникулы. Данька принялся лихорадочно вспоминать: так, костюм ему мама подобрала, подарок Тольке – классный игровой диск на компьютер – он купил. Вроде бы все в порядке …. Ах да, не забыть бы купить цветы для Толькиной мамы. Показался приближающийся автобус. «Интересно, мой это или нет?» – подумал мальчик. Стоять под дождем, пусть даже и под крышей остановки, было неприятно.
Вдруг что-то словно кольнуло Даньку. Он обернулся и заметил стоящего чуть поодаль давешнего незнакомца; тот снова упер тяжелый взгляд в лицо Соколова. Данька занервничал: не спроста ведь этот тип следит за ним. Н что делать? Подойти к ближайшему милиционеру и сказать: «Вон тот человек преследует меня от школы, а еще снился ночью»? Да менты засмеют, а еще, пожалуй, и надают по шее. Теперь к нежеланию мокнуть под дождем примешался непонятный страх.
Наконец-то подошел автобус; Данька облегченно вздохнул. Во-первых, это был его, Данькин номер маршрута; а во-вторых, непонятный тип не последовал в салон, чего Данька, по правде говоря, опасался. Мальчик не замети, что с плеча человека поднялась птица, похожая на черного ворона, и полетела следом за автобусом.

* * *

Открыв дверь квартиры, Данька понял, что дома никого нет. Мамины тапочки стояли в коридоре, домашнее платье висело на вешалке, а вот осенних полусапожек и пальто не наблюдалось. Закинув портфель на кровать в своей комнате, Данька прошел на кухню. Там на обеденном столе лежал подарок для Тольки, завернутый Данькиной мамой в красивую переливчатую бумагу. Рядом с диском Данька обнаружил записку от мамы: «Сынок, извини, что не дождалась тебя – срочно вызвали на работу. Костюм – коричневый – висит у тебя в комнате в шкафу. Не забудь цветы для Толиной мамы, деньги возьми в стеклянной полке. Обязательно позвони вечером домой. Удачно тебе повеселиться. Целую, мама». В конце записки была пририсована смешная улыбающаяся рожица.
В другой раз Данька огорчился бы, что мамы нет дома. Но сегодня это было ему на руку. Иначе начались бы расспросы, и ему пришлось бы рассказывать про инцидент на контрольной. И, кто знает, не накрылась бы тогда его поездка медным тазом
Вновь раздалось пиликанье мобильника. Опять Толька. «Толик, привет, звони домой». – Протарахтел Данька и отключился. Затем он поднял трубку обычного телефона. «Привет, Дань. – Толик слегка картавил, и даже на другом конце провода чувствовалось, что рот его расплылся в улыбке до ушей. – Ну, как, не передумал ехать?» «Ага, передумал, – фыркнул Соколов. – Я заныкаю подарок себе, а ты один слопаешь весь торт». Друзья одновременно расхохотались. «Ладно, жду тебя у последнего вагона. Как договорились». – И, попрощавшись, Толька повесил трубку. Данька принялся собираться. Коричневый, тщательно выглаженный костюм был вытащен из шкафа, и Данька с удовольствием облачился в новый наряд.
Сунув в небольшой рюкзак, мобильный телефон и кошелек с деньгами, Соколов выскочил из дома и захлопнул тяжелую двойную дверь. Выйдя из подъезда, он огляделся по сторонам, как шпион, выявляющий – нет ли за ним «хвоста». Но следившего за ним у школы странного мужчины не было, а на, сидящую на верхней перекладине качелей, ворону Данька не обратил внимания.
Остановившись около палатки рядом со станцией метро, Данька принялся со знанием дела выбирать желтые гвоздики – любимые цветы тети Юли – Толькиной мамы. На секунду ему показалось, что в спешащей в метро толпе народа мелькнула неприятно знакомая фигура. Но теперь Данька только мысленно дал себе по шее: «Хорош уже дурака валять! Навыдумывал тут себе!» «Эй, парень, чего задумался? – услышал Данька резковатый окрик. – Плати сначала и отходи, а потом уж мечтай себе на здоровье сколько влезет. Людей задерживаешь». Рядом с мальчиком стояла толстая тетка с огромным тортом. Она недовольно наблюдала за Данькой, торопливо расплачивающимся с продавцом – пожилым усатым кавказцем. «Харошие цветы; тваей девачке панравится». – Кивнул продавец Даньке. Тот смутился и покраснел: «Это не девочке. Маме приятеля». «Вах, какой васпитанный маладой челавек. – Разулыбался кавказец. – Приятна паглядеть. На, вазьми бесплатна». И он завернул букет в очень красивую обертку и добавил шикарную ленту. Данька поблагодарил старика и тоже улыбнулся в ответ. «Может, хватит трепаться?!» – недовольно заворчала толстая тетка. Она оттолкнула Даньку и принялась выхватывать из большой банки охапки мохнатых ярко-оранжевых хризантем.

* * *

Спустившись под землю, Данька двинулся к последнему вагону. В отличие от большинства людей, которым подземный транспорт отчего-то не по душе, Данька любил ездить в метро. Ему нравились и быстро мчащиеся голубые вагоны, и оформление станций и странный непонятный запах метрополитена. Сейчас ему нужно было сделать две пересадки, на одной из которых его должен встретить Толька. Проходя мимо одной из каменных скамеек, на которых коротали время в ожидании поезда или встречи разные люди, Данька в третий раз за день встретился взглядом с высоким типом в бордовом плаще. Тот встал со скамьи и неторопливо последовал за мальчиком. Вот теперь Данька запаниковал по настоящему! В это время раздался сигнал приближения поезда. Мальчик перешел с медленного шага почти на бег. Он так торопился вскочить в вагон, чтобы оторваться от преследователя, что не заметил некоторых странностей. Стены абсолютно пустого вагона почему-то были оклеены газетами, и напрочь отсутствовало освещение.
Вбегая вагон, Данька слегка споткнулся, но не остановился. Соколов ожидал, что вот-вот прозвучит металлический голос, объявляющий: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…». Но двери закрылись совершенно беззвучно. Даньке только послышался тихий вздох и отдаленный голос: «Прости меня, мальчик». Он ойкнул и решил на следующей же станции перейти в другой вагон; пусть даже тот будет переполнен и ему, Даньке, придется стоять всю дорогу. А пока нужно найти на ощупь сидение.
Данька двинулся по вагону вперед и вдруг наткнулся на что-то. Точнее, на кого-то. Неизвестно откуда возникшая вспышка осветила весьма неприятную картину: Данька стоял, упираясь руками в грудь своего страшного преследователя. Как тот оказался в закрытом вагоне, отошедшем уже от станции, для мальчика оставалось загадкой.
Неожиданное событие ошарашило Даньку до такой степень, что он даже потерял голос. Впрочем, даже если бы он и закричал, никто не пришел бы ему на помощь. Ведь кроме него самого и страшного типа в вагоне не было ни души. Мужчина схватил ошарашенного мальчика за запястье железной хваткой и с неприятной ухмылкой проговорил: «Так вот, значит, где Ваше высочество изволят прятаться».
В этот момент поезд дернулся, словно споткнувшись, и Данька почувствовал, как у него закружилась голова и пол начал уходить из-под ног. Последнее, что он успел подумать перед тем, как сознание покинуло его, было: «А ведь Толька будет ждать…»


20:37 

Лето в Вайселмоне - школе чародеев

-I-

Джулиус и Александр Винтеры или, как все их зовут, Джулз и Сэнди внешне похожи друг на друга так сильно, как только могут быть похожи близнецы. У обоих светло-русые волосы и серые глаза, чуть острый нос и слегка оттопыренные уши. Оба они одинаково прищуриваются, пытаясь рассмотреть что-нибудь вдалеке, и одинаково прищелкивают пальцами, вспомнив забытое. Но вот характеры у близнецов немного разные. Джулз очень эмоциональный, активный и немного ленивый; Сэнди наоборот более спокойный и трудолюбивый. У Джулза всегда найдутся какие-то новые идеи, задумки, которые он торопится воплотить. Сэнди же любит посидеть в тишине над книжкой. Впрочем, Джулз тоже не прочь почитать. Любимые книги близнецов – волшебные сказки и приключения.
В тот день, точнее, в тот вечер, когда все началось, мальчики лежали в кроватях, и папа читал им книгу о Гарри Поттере, которую ребята только недавно получили в подарок на свое десятилетие. Вечернее чтение было своего рода традицией семьи Винтер. Конечно, мальчики и сами могли почитать, но как это здорово: лежать в постели под теплым одеялом и слушать негромкий папин голос, рассказывающий о необычайных чудесах и захватывающих приключениях….
Часы пробили половину одиннадцатого вечера. Папа дочитал главу и закрыл книгу: «Ну-с, джентльмены, вам пора спать». «Ну, папа, пожалуйста, почитай еще. – Запросил Джулз. – Ну, хотя бы одну главу». «Я же, кажется, ясно сказал: все. – Мистер Винтер строго глянул на сына. – И потом, Джулиус, откуда взялась эта привычка – канючить? Ты же, в конце концов, не девочка, а уже вполне взрослый парень. Можете еще чуть-чуть поболтать, но в одиннадцать часов, чтобы я отсюда ни звука не слышал». Мистер Винтер выключил свет и вышел из комнаты.
«Какой же все-таки класс этот Гарри Поттер. – Прошептал Сэнди. – Слушай, Джулз, а ты хотел бы учиться в такой вот волшебной школе, а?» «Еще бы, – хмыкнул тот. – Вот только жаль, что все это только в книжках». «Точно. – Вздохнул брат. – Слушай, а какие предметы ты хотел бы изучать?» «Не знаю. Они все такие классные. – Джулз задумчиво помолчал. – Ну, наверное, превращения и волшебных животных. И, конечно, квиддич. Ну, что уж совершенно точно, так это то, что я ни за что не хотел бы учиться в Слизерине». «Это точно. – Сэнди усмехнулся в темноте. – А вот я бы хотел знать защиту от темных сил». «А. – Джулз огорченно махнул рукой. – Что толку-то попусту мечтать….»
Ребята немного помолчали. «Слушай, Джулз, – начал Сэнди – а ты не знаешь, куда родители собрались отправлять нас на каникулы?» «Абсолютно без понятия. – (Сэнди даже не услышал, а, скорее, почувствовал, как брат пожал плечами.) – Хорошо бы к тете Лорин. Там можно будет и гонять на великах, и купаться, и вообще делать, что захочешь. Да и Макс с Эриком классные ребята, с ними интересно. А ты представь себе, если нас, как в прошлом году отправят к тетушке Ноэлле…. – (оба брата дружно скорчили гримасу отвращения и уныния) – Ни побегать, ни поиграть: этого нельзя, того не делай. Жуть!» Мальчики еще немного поболтали и улеглись.
В то время как его сыновья беседовали о своих планах на ближайшее будущее, мистер Винтер разбирал вечернюю почту. «Смотри-ка, – обратился он к жене, распечатав очередное письмо, – Пишет Берти Дукс, один из моих троюродных братьев. (У мистера Винтера была куча родственников, о существовании некоторых из них он порой даже забывал.) Он зовет наших ребят отдохнуть в каникулы у него на ферме возле морского побережья. Тут, даже сказано, как туда добраться. Что ты на это скажешь, Линда, милая?» Миссис Винтер с сомнением покачала головой: «Не знаю, дорогой. Отпускать мальчиков одних в неизвестные места к малознакомому человеку, это…. по-моему, это не очень хорошо». «Но ты же знаешь, Линда, мы не можем поехать вместе с ними. Твой начальник ни за что не даст тебе сейчас отпуск; ты же сама говорила, что у вас половина сотрудников отдыхает, и на тебя легли дополнительные обязанности. Да и у меня с завтрашнего вечера начинаются съемки». «Но можно же отправить их куда-нибудь к родственникам поближе, – продолжала слабо возражать миссис Винтер, – например, к Лорин или, в крайнем случае, к Ноэлле». Мистер Винтер отрицательно покачал головой: «Ничего не получится. Лорин улетела в командировку в Европу; своих сыновей – Макса и Эрика она взяла с собой. А Ноэлла еще в прошлом году сказала, что ни за какие коврижки не возьмет к себе больше, как она выразилась: «этих малолетних разбойников с динамитом вместо мозгов» Хотя, чем ей не угодил Сэнди, представить не могу. Да и вообще, в этом году сложилась как нарочно такая ситуация, что приглашение Берти для нас единственный выход». «И все-таки мне как-то боязно». – Не сдавалась миссис Винтер. «Ну что ты. – Мистер Винтер обнял жену и успокоительно поцеловал ее в щеку. – Я скажу мальчикам, чтобы они обязательно сообщили нам сразу же, как только доберутся. А дорога туда занимает максимум дня три».
Наконец миссис Винтер согласилась…. Братья Винтер вступали в новый этап своей жизни.


-II-

Примерно месяца за два до того, как близнецы Винтер получили приглашение, изменившее всю их жизнь, другой человек на другом конце страны тоже получил особое письмо. Впрочем, такие письма он получал довольно часто, и очередное не стало для него неожиданной новостью.
В небольшой комнате, совмещавшей в себе спальню и рабочий кабинет, за столом при свете настольной лампы в виде подсвечника с тремя свечами, наклонившись над толстой книгой, сидел человек. Свет лампы большей частью падал на книгу, и поэтому хорошо разглядеть черты лица было не просто. Мужчина лет тридцати с небольшим, с высоким лбом, внимательным взглядом темных глаз и довольно резкими, прямыми чертами, вот и все, что можно было заметить. Переворачивая очередную страницу, человек оторвал взгляд от книги, устало провел рукой по глазам. До закладки, очевидно, отмечавшей место, до которого надо было дочитать, оставалось еще с десяток листов, шрифт был мелкий и какой-то ломаный. На несколько секунд мужчина прикрыл глаза, давая им отдых.
Раздался стук в дверь. Исходивший из угла комнаты тихий шорох, на который читавший не обращал совершенно никакого внимания, мгновенно затих. Прежде, чем ответить, человек закрыл книгу и провел по обложке рукой. В не очень сильном свете было заметно, как книга слегка вздрогнула, и рисунок и текст на обложке чуть изменились. Или это только показалось? А виновата была пролетевшая мимо лампы большая ночная бабочка?
Открыв дверь, мужчина отступил на шаг; в комнату вошел человек очень похожий на первого, правда, гораздо старше. По подтянутой осанке и пружинистому шагу можно было догадаться, что это отставной военный; а властное выражение лица говорило о многолетней привычке отдавать приказания. «Надеюсь, я не оторвал тебя от твоих научных занятий? – в голосе вошедшего проскользнуло недовольство. – Ты, очевидно, был так погружен в свои размышления, что заставил меня прождать целых полминуты». «Простите, отец, – с несколько усталой улыбкой ответил младший. – Я, и правда, немного зачитался».
Укоризненно покачав головой, вошедший щелкнул кнопкой, включив большую лампу на потолке: «Опять в темноте глаза портишь!» Пролистал несколько страниц, лежащей на столе книги, вернулся к обложке и прочел название «Различные праздники в культурах народов мира». Хмыкнул: «И это теперь изучают в школе на уроках?» Младший мужчина молча ждал, опершись руками о спинку стула: отец никогда не заходит просто так, от скуки. Обычно, если ему нужно поговорить, он вызывает сына в свой кабинет. Старик, казалось, забыл или делал вид, что забыл о цели своего визита; он бродил по комнате, разглядывая, словно впервые ее видел. Но хозяин комнаты умел ждать. Наконец старик сел на диван, жестом пригласив сына расположиться рядом. «Тебе опять пришло одно из этих писем. Из тех, после получения которых ты пропадаешь на многие недели, а потом появляешься весь потрепанный, словно тебя долго и упорно били». Младший тихо рассмеялся: «Отец, Вы сильно преувеличиваете. Когда я появлялся тут в таком виде?» Бывший военный не ответил. Он вытащил из кармана серо-голубой конверт с зеленой маркой в левом верхнем углу, на которой был изображен какой-то непонятный зверь. Но вместо того, чтобы отдать письмо сыну, отставной военный пристально уставился на него. Нахмуренные брови и покрасневшее лицо указывали на крайнее раздражение. «Ты когда-нибудь соизволишь дать мне объяснения: что все это значит? Твоя работа в какой-то непонятной школе, эти письма.… Все-таки, я твой отец, Цезарь, и имею право знать, чем занимается мой сын. И если ты опозоришь каким-то образом доброе имя твоих предков, честное имя Корнелов….». – голов старика прервался от возмущения. «Отец, я не могу Вам ничего ответить, – покачал головой тот, кого отставной военный называл сыном и Цезарем, – просто не имею права. Могу только заверить, что, ни чем незаконным эти письма не связаны; так что Вам нечего опасаться за то, что запятнаю имя, которое Вам, да и мне тоже, так дорого».
В сильнейшем негодовании хлопнув дверью, старый воин вышел из комнаты. Письмо осталось лежать на диване. Цезарь Корнел разорвал конверт и принялся читать послание. Дочитав до конца, неодобрительно хмыкнул: ведь предупреждал же он тогда Энгуса: нельзя оставлять это существо без контроля.… И вот, пожалуйста, результат. Все надо начинать заново. Ну что ж, значит, опять придется ехать в Долину Духов. Все равно, до конца каникул осталось не так много времени. А подготовиться к началу занятий можно будет и по дороге.


-III-

На другой день, провожая сыновей до вокзала, миссис Винтер переживала так, словно они ехали на много-много лет в дальнюю неизвестную страну, а не на три месяца в гости к родственнику. Уже сидя в вагоне, мальчики принялись дружески спорить – какой он – дядюшка Берти – и о том, какие у них будут каникулы. Джулз мечтал о походах в лес, о катаниях на лошадях (ведь не может же у фермера не быть хотя бы пары коняшек), о купании в море. Сэнди же, как и дома, предпочел бы хорошую библиотеку. Впрочем, он тоже был не против лесных прогулок и игр на свежем воздухе.
Целый день братья обсуждали свои планы, а назавтра обратили внимание на виды из окна поезда. Места были сплошь незнакомые, а потому интересные вдвойне. Давно уже остался позади не один город, и сейчас за окнами мелькали то широкие поля, то леса, то небольшие деревушки. Пару раз у братьев захватывало дух, когда колеса поезда стучали по высоким мостам, пересекающим широкие реки.
Наконец состав остановился на маленькой, почти неприметной станции со странным и смешным названием «ПЕРЕХОД». Впрочем, назвать крохотный полустанок станцией было бы большим преувеличением. Просто небольшая дощечка с, написанным от руки кривыми печатными буквами, названием. Там не было даже перрона, и мальчикам пришлось сначала сбросить вещи, а затем спрыгнуть самим прямо на землю. Они были единственными пассажирами, сошедшими здесь. Местность вокруг была весьма непривлекательной: кругом только лишь земля с жесткой пожухлой травой и ни одного зеленого кустика или деревца.
Джулз поморщился: «Ничего себе, приехали. Ну, и что теперь будем делать? Поезд обратно пойдет неизвестно когда (если вообще пойдет), а кругом ни одной живой души. И мама с папой будут волноваться – куда мы делись». Ребята приуныли. Все праздничное настроение от ожидания классных каникул растаяло со скоростью мороженого в чашке с горячим кофе. В голову начали заползать весьма неприятные мысли: а вдруг дядюшка Берти забыл о них? Или передумал, послал папе об этом письмо, а оно опоздало – пришло, когда мальчики уже уехали? И, самое главное – что им теперь делать?
Вдруг невдалеке послышался негромкий цокот копыт. Мальчики обернулись: возле мостика через овраг стояла небольшая тележка, запряженная невысокой невзрачной лошаденкой. На козлах сидел маленький человечек с большой, смешно торчащей бородой. Он махал мальчикам рукой. При взгляде на этого человечка, на тележку и лошадку, близнецы почувствовали, как их сердца забились тревожно и весело. Значит, дядя Берти не забыл о них и прислал за ними транспорт; и отдых у них будет очень интересный!
Джулз схватил брата за руку, (он решил поиграть): «Сэнди, это же волшебная повозка и волшебная лошадь!» Сэнди подхватил игру: «Ага, и они увезут нас в волшебную страну! Только нужно сказать заклинание. Ведь верно, сэр?» – Сэнди обернулся к вознице. Бородатый карлик усмехнулся: «Что ж, молодой господин, попробуйте. А вдруг у Вас получится». Ребята были в восторге от того, что он принял их игру. Сэнди откашлялся и торжественно, стараясь не рассмеяться, проговорил:

– О, царь коней, Пегас,
Летающий меж звезд,
Хочу, чтоб в край чудес
Ты нас скорей унес!

Преображение было быстрым и неожиданным. Лошадь и тележку окутал золотисто-розовый туман, и уже через несколько секунд глазам изумленных близнецов предстала удивительная картина: вместо неказистого конька непонятной масти с длинными, почти как у осла, ушами, перед ними стоял….настоящий живой Пегас. Большие белоснежные крылья спокойно лежали на спине, а шелковистая шерсть была изумительного цвета солнечных лучей. Старенькая скрипучая повозка превратилась в небольшую изящную колесницу.
С возницей тоже произошли некоторые изменения. Нет, он не увеличился в росте, и борода у него не исчезла. Но вместо коричневого обтрепанного плаща и блинообразного серого берета на маленьком человечке оказались одеты золотисто-оранжевые костюм и длинный плащ, расшитый изображениями Пегасов и облаков, и такого же цвета колпак с тупым, как бы срезанным верхом.
Брови бородача одобрительно и слегка удивленно приподнялись: «Ну, молодой господин, как это Вы узнали нужные слова!» Затем он лукаво подмигнул: «Ну что ж, молодые господа, давайте знакомиться. Я – Хэмиш – один из пяти пегаснихов Вайсэлмона. А это – Летающий Солнечный Луч. Хорошие друзья (в том числе и я, – добавил он с некоторой похвальбой в голосе) называют его просто Лучик». Пегас приподнял крылья и кивнул головой в знак приветствия и согласия со словами Хэмиша. «А вы, – продолжал маленький человечек, – должно быть господин Джулиус Винтер и господин Александр Винтер, которых мне поручено доставить в Вайсэлмон? Не так ли?»
Ребята не ответили. Они ошарашено смотрели на чудесным образом преобразившихся повозку, животное и человека, не веря своим глазам. Еще бы. Ведь одно дело – читать про всякие чудеса в книжке, и совсем другое – видеть собственными глазами. Причем, не обычный цирковой фокус, а настоящее волшебство. Да еще такое! Только через пару минут Джулз как будто очнулся от оцепенения. Медленно и осторожно он протянул руку к Пегасу и провел ладонью по шее чудесного животного. Крылатый конь повернул к мальчику красивую голову с большими умными глазами небесно-синего цвета и аккуратно коснулся губами гладивших его пальцев. «Лучик». – Ласково протянул Джулз, и чудо-конь с дружелюбным фырканьем кивнул в ответ. Хэмиш одобрительно хмыкнул. Вслед за братом и Сэнди решился погладить необычного зверя.
Внезапно из-под моста с громким резким писком выпорхнула очень большая летучая мышь. На какую-то секунду она зависла почти над головой Хэмиша, затем быстро улетела прочь. «А я-то думал, что летучие мыши – ночные создания и днем спят». – Удивленно проговорил Джулз. «Ну, это, смотря, какие мыши». – Усмехнулся бородач. Он вдруг заторопился: «Вот что, господа, давайте-ка поспешим. А то опоздаем на Церемонию, и господин Дьюкос будет недоволен. Впрочем, – прибавил он с притворным равнодушием, – может, вы хотите остаться? Неволить вас никто не может». Братья переглянулись: то, что в их жизни происходит что-то необычное, они уже поняли. Но боязнь неизвестности все еще удерживала их от решительного шага.
Несколько минут прошло в колебаниях. Хэмиш ждал, нетерпеливо поглядывая в небо, в ту сторону, где исчезла летучая мышь. Летающий Луч с таким же нетерпением постукивал копытом по хлипким доскам мостка, то и дело приподнимая крылья.
«Слушай, Джулз, – проговорил наконец Сэнди, – а ведь эти каникулы будут у нас самыми классными в жизни!» «Точно!» – отозвался тот. Решительным движением Джулз открыл дверцу колесницы, и мальчики удобно устроились на превосходном сидении, обитом мягким нежно-зеленым бархатом. «Ну что ж, мистер Хэмиш, мы готовы!» – Джулз постарался, чтобы его голос звучал как можно увереннее. Возница добродушно усмехнулся: «Ага. Ну, так и должно было быть. Ведь вы… – он осекся, словно чуть не сказал того, чего говорить не следует, и быстро, чтобы мальчики этого не заметили, докончил, – вы молодцы. А теперь, сэр, – Хэмиш обратился к Сэнди, – скажите заклинание, чтобы мы смогли отправиться в путь». Мальчик слегка заколебался: теперь, увидев, как после его стишка совершилось превращение, он уже не был столь беспечен в выборе слов. «Ну же, давай!» – подтолкнул брата Джулз. Сэнди решительно вздохнул и, медленно со значением выговаривая каждое слово, произнес:

– Ты, Пегас, быстрей скачи;
В сказку нас скорей умчи!

Маленький мостик Летающий Луч преодолел одним движением копыт. Со следующим прыжком он расправил крылья и, оторвавшись от земли, взмыл высоко в воздух. Через несколько минут запряженная Пегасом колесница уже летела в темном пространстве космоса, двигаясь по Млечному Пути.
Братья Винтер восхищались видом звезд, казавшихся им большими теплыми мохнатыми шарами, и удивлялись тому, что совсем не чувствуют ни холода, ни отсутствия воздуха. Вот навстречу им с грохотом пронеслась комета. Внезапно развернувшись, хвостатая звезда вдруг погналась за колесницей с явно агрессивными намерениями. Летящий Луч развернулся. Хемиш достал заткнутый за пояс кнут и, когда комета была уже близко, взмахнул им. Щелчок, и небесной налетчицы как не бывало. А Хэмиш держит в руке малюсенькую, размером со светлячка, звездочку с крохотным хвостиком. «Вот так-то, будешь знать, как безобразничать. Ладно, лети. А когда снова вырастешь, не станешь впредь гоняться за другими». Бородач раскрыл ладонь пошире, и маленькая кометка упорхнула, сильно покраснев. «Вот это да! Вот здорово!» – наперебой закричали мальчики.
«Скажите, мистер Хэмиш, – Сэнди все же решился задать вопрос, мучавший обоих братьев, – а мы, что, и правда летим в сказку?!» «Нет, что Вы, сэр, – Хэмиш удивленно поднял брови и покачал головой, – не в сказку. А в Школу Волшебства, Чародейства и Магии. В Школу Вайсэлмон».


19:51 

Роковая любовь

ПРОЛОГ. ОН ЖЕ ЭПИЛОГ

Он лежал на кровати и смотрел в окно на проплывающие в небе облака и верхушки качающихся от ветра деревьев. Теперь он навсегда был прикован недугом к этой проклятой кровати. От долгого неподвижного состояния он уже не чувствовал себя. А ему так хотелось туда, за окно, на улицу, на свободу! Хотелось бежать по полю, заросшему высоким клевером, бежать, раздвигая грудью сочные душистые стебли. Или плыть по реке, ощущая всем телом приятную прохладу воды, несколькими сильными взмахами рук приближаться к берегу или отдаляться от него. Так же, как тогда с ней. Он вдруг очень ясно и отчетливо увидел ее: необыкновенные черные с золотистыми искорками глаза, густые, длинные черные волосы, завязанные алой, как кровь, лентой. Он помнил, как она, смеясь, сказала, будто у нее оттого такие волосы, что она родилась ночью на черной шелковой шали. Он сейчас увидел и ее чудесный гибкий стан, и волшебные руки, которые могли исцелить от любой болезни. И так же четко, как предстала она перед его мысленным взором, так же четко и ясно он вдруг понял, осознал, что никогда уже больше не увидит ее. Не услышит ее звонкого, как журчание лесного ручья, смеха, песен, которые она пела летними звездными ночами у костра, и которые волновали его до глубины души. Она могла одним взглядом заставить его страдать или одной еле заметной улыбкой сделать самым счастливым человеком на свете. А теперь ее не стало! Он отвернулся к стене, и слезы побежали по его щекам.


ЧАСТЬ I

Прекрасны первые часы рождающегося летнего утра. Нежно-розовые лучи солнца и золотистые облака на фоне прозрачно-голубого неба создают восхитительную картину, достойную кисти величайших художников. На изумрудно-зеленой траве, переливаясь под солнечными лучами всеми цветами радуги, дрожат от легчайшего дуновения ветерка капельки росы. Воздух оглашается птичьими трелями, щебетанием и чириканьем; сначала робкими, как будто после ночного сна птицы пробуют голос, а затем все громче и звонче. Даже аромат цветов в первые утренние часы становится сильней. Все дышит чистотой и свежестью, в природе чувствуется радость от прихода нового дня.
И все же такой прекрасный начинающийся день принес неприятности одному молодому человеку и послужил прелюдией к событиям, закончившимся трагедией.

Граф Михаил Григорьевич Артемьев, высокий кареглазый красавец с прямыми правильными чертами лица и вьющимися волосами цвета зрелого каштана, обладатель ясного, острого ума, веселого, жизнерадостного и бесстрашного характера и тонкого вкуса, искусно пишущий всевозможные послания в альбом и остроумные, меткие (но никогда не злые) эпиграммы, любитель всевозможных пари и конских состязаний, был, что называется, душой своего полка и предметом тайных страданий многих женских сердец. Получив довольно тяжелую рану в сражении и крест за совершенный при этом подвиг, двадцатитрехлетний капитан Артемьев вышел в отставку. Чуть раньше того времени родители Михаила предстали пред Всевышним, и молодой граф, получив наследство, поселился в своем имении под Пензой.
В то роковое летнее утро граф был разбужен криками и звуками ударов, раздававшимися со двора. Вызвав камердинера, Артемьев спросил, что происходит. Алексей – бывший денщик капитана, а теперь получивший название камердинера, пожал плечами: "Не могу знать, Ваше благородие. (Алексей до сих пор по привычке обращался к хозяину как принято у военных.) Видел только, как управляющий Сеньку-конюха лупит". Одевшись, граф вышел на улицу. Там он увидел виновников своего пробуждения.
Заметив приближающегося графа, управляющий прекратил пороть лежащего конюха и склонился перед хозяином в почтительном поклоне. Избитый Сенька медленно поднимался с земли. Несколько секунд Артемьев молча смотрел на обоих. Сенька-конюх – худющий мальчик лет пятнадцати – дрожащей рукой утирал кровь, сочащуюся из разбитого носа и рта. Рубаха его была порвана в клочья, а на спине «красовались» вздувшиеся полосы – следы от кнута. В глазах паренька застыли боль, страх и отчаяние. "Тебе кто позволил самоуправствовать? – глухим от негодования голосом проговорил граф, обращаясь к управляющему. – Разве я не говорил, чтоб ты людей ко мне приводил; а я уж сам разбираться буду: кто виноват и кого наказать следует? Смотри, Антон, как бы тебе самому за ослушание под плетью не оказаться".
Антон Крюков – маленький самодовольный человечек – был ненавидим всей дворней за, поистине, зверский характер, злопамятство и почти неограниченную власть, которую он получил при прежнем хозяине. При своем небольшом росте Крюков обладал недюжинной силой, и под дурное настроение да под горячую руку ему старались не попадаться. Перед господами же Крюков заискивал и льстил в глаза. Вот и сейчас, видя, что хозяин им недоволен, управляющий, подобострастно кланяясь, забормотал: "Ваше сиятельство, Михаил Григорьич, не извольте гневаться. Ведь этот разбойник окаянный что сотворил! Любимца-то Вашего – Гордеца упустил! Вот я и поучил мерзавца немного".
Известие и впрямь было не из приятных. Граф обернулся в сторону Сеньки-конюха. Мальчишка упал на колени и завопил: "Батюшка-барин, помилуй! Не виноват я! То цыгане проклятые коня свели!" "Встань и объясни толком, что произошло". – Строго сказал Артемьев. Конюх поднялся с колен и, утирая слезы и шмыгая носом, рассказал хозяину о том, как цыгане "коня свели".
Обычно летом раз или два в неделю конюхи выводили лошадей из графской конюшни в ночное. Это было заведено еще со времен деда Михаила – графа Александра Михайловича Артемьева. Вот и прошлой ночью Сенька и еще двое мальчиков выгнали лошадей в поле.
Вокруг было тихо и спокойно, и оба подручных задремали у костра. Сенька остался дежурить и сидел, глядя в темное бесконечно-звездное небо. Стреноженные кони ходили неподалеку, похрустывая сочными ломкими стебельками. Около Сенькиного уха послышался тихий вздох, и мальчик ощутил на своем плече теплое дыхание. Конюх оглянулся и увидел светло-гнедого с белым пятном на лбу жеребца: Гордец – любимец барина. Сенька протянул к коню руку и ласково погладил его по носу. Благодарно вздохнув, Гордец отошел в сторону и принялся пастись.
Свежий воздух и спокойная тишина действовали усыпляюще. Сенька знал, что не должен спать – не дай Бог случится что, так управляющий с живого шкуру спустит, – но никак не мог побороть накатывающую дремоту.
Вдруг неподалеку от того места, где горел костер, послышался слабый шорох. Сенька огляделся. Ничего. Кони все так же мирно бродят по полю; их ничто не насторожило, не вспугнуло. Сенька усмехнулся: должно быть, заяц проскочил или птица спросонья затрепетала крыльями, а он уж представил себе невесть что.
Неожиданно в стороне противоположной той, где Сенька первый раз услышал неясный шум, там, где сейчас паслись лошади, раздался стук некованых копыт, ржание встревоженного табуна. Все произошло так внезапно и быстро, что конюх увидел только удаляющиеся в темноту верховые фигуры. Один конь был без всадника. Паренек понял: случилось самое страшное, что можно предположить. С криком: "Цыгане!" – Сенька разбудил помощников. Те вскочили, зевая и потирая заспанные глаза. Табунщики согнали всех коней вместе. "Гляди-ка, Семен, а Гордеца-то нет". – Испуганно проговорил тринадцатилетний Андрюшка. И правда, светло-гнедой со звездочкой пропал. Так вот значит, кого увели конокрады. Сенька взвыл: теперь то уж точно управляющий запорет его, Сеньку, до смерти. Гнаться за ворами в ночной темноте было невозможно, а после, когда рассветет, уже бесполезно.
Как только темное ночное небо стало едва заметно светлеть, мальчики пригнали табун домой. Сенька затаился в самом дальнем углу конюшни и молил Бога, чтобы о пропаже Гордеца не проведал старший конюх Игнат или, что было в сто раз хуже, управляющий. Потом бы Сенька сам повинился барину. Конечно, граф наверняка велел бы всыпать горе-конюху пять или десять розог, но плеть в руках Крюкова была гораздо страшнее. И надо же было случиться, что старший конюх Игнат – пьяница, переложивший всю черную работу по уходу за лошадьми на плечи мальчиков, – в это утро решил проверить своих подопечных. Увидев пустое стойло графского любимца, Игнат переполошился и тут же сказал об этом управляющему. Над несчастным Сенькой разразилась буря, конец которой положил сам граф.
Артемьев, нахмурившись, молча слушал исповедь мальчика. Он понимал, что если не найти воров в ближайшие дни или даже часы, то с Гордецом можно распрощаться навсегда. А это было бы очень обидно. Гордец был не просто красивым и породистым конем – он был другом капитана Артемьева и не раз выручал того в горячих схватках. Отпустив конюха, Михаил Артемьев вернулся в дом. Управляющий пошел было следом, но граф так глянул на Крюкова, что тот мгновенно ретировался.
Придя в свою комнату, граф опустился в кресло у камина и тяжело вздохнул. Пропажа коня была для молодого человека сродни потере близкого. Впрочем, долго находиться в унынии было не в характере Михаила. Немного поразмыслив, он решил найти цыган, укравших коня и, если Гордец еще не был продан или обменян, выкупить его. Теперь возникала новая проблема: где и как искать конокрадов. Дело было не из легких, но это не смущало графа. Служба на воющем Кавказе научила Михаила Артемьева справляться с трудными задачами. По разговорам дворни граф знал, что неподалеку от его усадьбы, на окраине леса возле реки расположился какой-то цыганский табор. Могло статься, ночные похитители были именно оттуда.
В комнату вошел камердинер, неся барину завтрак. "Алексей, сходи на конюшню, скажи, чтоб седлали Угля. – Велел граф. – Да подай одеться". Михаил довольно часто совершал до завтрака верховые прогулки, поэтому, на первый взгляд, его приказание не было необычным. Поклонившись, Алексей направился было передать приказ барина конюхам; внезапно он остановился у самой двери комнаты и резко обернулся. "Виноват, Ваше благородие, – неуверенно проговорил слуга, – Вы изволили дать указание насчет Угля?" Артемьев кивнул, недовольный задержкой. "А что ж Гордец, захворал что ли?" "Украли Гордеца. – Был ответ. – Ступай, Алексей, да побыстрее, не мешкай". Услышав ужасную новость, камердинер чуть не уронил поднос. Пулей выскочив из комнаты, Алексей поспешил исполнить распоряжение графа.


18:38 

Страсть контодьера

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В большом зале замка-крепости властителя небольшого города Римини синьора Сиджизмондо Малатеста раздавались веселые голоса, смех, звон бокалов. Великолепие убранства и одеяний поражала воображение. По залу сновали слуги, разнося гостям всевозможные роскошные яства. Синьор Сиджизмондо – прославленный воин, большой ценитель искусства и покровитель поэтов, живописцев, скульпторов – творцов этого искусства – устраивал пир в честь недавно прибывшего в Римини Луиджи Пульчи – автора нашумевшей комической рыцарской поэмы «Маргантэ». Гости обсуждали новое произведение, беседовали о влиянии творчества на жизнь.
– Друзья мои. – Поднялся из-за стола хозяин. – Я восхищаюсь вашим талантом и преклоняюсь перед вашими творениями. Но никто и никогда не заставит меня поверить в то, что набор слов, пусть даже собранный в гениальном сочетании, может изменить судьбу человека. Так, никакое стихотворение не изменит ход битвы. И не заставит женщину полюбить того, кого она ненавидит всей душой.
Один из гостей полюбопытствовал: а что же скажет синьор Малатеста о сонетах великого Петрарки, в которых он воспевал свою любовь к Лауре?
– Искусство отражает мир, – возразил хозяин, – и Петрарка лишь описывал свои чувства, но не заставил с помощью стихов полюбить себя.
– Искусство заставляет нас по-другому взглянуть на вещи, привычные для нас. И иногда действительно меняет нашу жизнь, – откликнулся Луиджи Пульчи. Разгоряченный спором, синьор Сиджизмондо вскочил из-за стола. Небольшого роста, тщедушный, он, тем не менее, излучал силу и властность.
– Хотите пари? – крикнул он. Ни для кого не секрет, что синьора Джиневра д'Эсте – моя жена – не любит меня. Отец выдал ее замуж, так как почти разорился, а я обещал ему денег в обмен на красавицу-дочь. Так вот, сейчас я прочту стихотворение, которое пришло мне в голову нынче ночью. Если Ваши слова, любезный синьор, верны, – (он обернулся к гостю, говорившему о Петрарке), – синьора Джиневра должна влюбиться в меня без памяти. Ставлю пятьсот эскудо на то, что этого не произойдет.
С этими словами синьор Малатеста бросил на поднос посреди стола большой кошель из темно-синего бархата, в котором послышался звон монет. Затем велел слуге позвать синьору Джиневру. Тот, низко поклонившись, выбежал из зала. Гости, смеясь, тоже стали делать заклады. Одни приняли сторону хозяина, другие поддержали человека, утверждавшего, что искусству подвластно все.
Не участвовал в общей затее только один человек. Его строгое белое монашеское одеяние смотрелось довольно странно среди щегольских камзолов. Это был известный Иоанн Анний из Витербо, нашедший в библиотеке одного из храмов старинные тексты латинских и греческих авторов. Сиджизмондо Малатеста привлекал монаха своей заинтересованностью в искусстве. Но между ними нередко происходили жаркие споры, когда монах пытался высказать свое отношение к поведению знатного синьора. Вот и теперь…
– Что, брат Иоанн, – криво усмехнулся синьор Сиджизмондо, – Вам не нравятся наши развлечения? Или Вы не согласны ни с одним из нас?
Монах покачал головой.
– Сотворение чудес подвластно лишь Господу нашему и его святым. То, что Вы сейчас желаете совершить, синьор, кощунственно и богохульно, – проникновенным голосом, словно читая проповедь, проговорил он.
Малатеста нахмурился.…
От вспышки его гнева брата Иоанна спасло то, что в зале появилась молодая болезненно-красивая женщина. Темно-бордовое платье с длинным шлейфом наводило на мысль о трауре.
– Вы звали меня, синьор? – голос ее, как и весь внешний облик, выражал печаль и скорбь.
Сиджизмондо подошел к жене, поцеловал руку. При этом на лице женщины мелькнула гримаса отвращения. Это не осталось незамеченным несколькими гостями, а служитель Бога многозначительно покачал головой.
– Синьора, – обратился Сиджизмондо к жене, делая вид, что ничего не произошло, – не могли бы Вы оказать нашему обществу небольшую услугу?
Не дожидаясь согласия, он впился взглядом в ее глаза и медленно продекламировал:

Я нашел себя в тебе;
Я нашел тебя в себе.
Я нашел нас в этой странной
И запутанной судьбе.

Нас нашел назло врагам,
Что давно мешали нам.
Я нашел нас, и разбилось
Мое сердце пополам.

С половиной сердца я
Жить смогу, тебя любя;
А тебе отдам другую,
Если любишь ты меня.

Если ж я тебе не мил,
Или твой остынет пыл,
То верни тогда полсердца,
Что тебе я подарил.

Затем резко отпустил руку, которую держал в своей, и громко расхохотался. С преувеличенной любезностью поклонился супруге:
– Благодарю Вас, синьора. Не смею больше задерживать.
Та поспешно покинула зал. А Малатетста снова обратился к гостям:
– Ну, синьоры, как вы все могли убедиться, наш маленький эксперимент не удался. Вы, уважаемый церковник, можете не беспокоиться: из меня не вышло нового Христа; и я не собираюсь отбирать у церкви ее права на разные трюки и дешевые чудеса.
Монах с ужасом и отчаянием смотрел на человека, посмевшего произносить подобные слова:
– Синьор Малатеста, не богохульствуйте!
Но тот в ответ только снова рассмеялся. Малатеста был абсолютно равнодушен к вопросам религии; а ужас и негодование, которые он наводил на верующих людей своими словами, только забавляли этого человека.


16:06 

Кровавый кубок

Четырехместная коляска катила по раскисшей от воды дороге. Из-под колес летели брызги и комья грязи. Ночью прошел дождь, но теплое майское солнце обещало подсушить землю ко второй половине дня. В коляске сидели четверо пассажиров: немолодая, но еще красивая женщина, девушка лет двадцати и двое юных джентльменов. Судя по многочисленному багажу и покрою одежды, этих людей можно было принять за путешественников или приезжих. Они с интересом оглядывались по сторонам; женщина вполголоса что-то говорила своим спутникам, а те с большим вниманием слушали ее. Тем временем коляска подъехала к большому старому замку. Стены замка потемнели от времени и приобрели украшение в виде плюща, вьющегося до самой крыши. На фронтоне по обеим сторонам были изображены чаши, пронзенные мечами. Между ними была заметна высеченная на камне дата 1340.
Экипаж остановился. Кучер спрыгнул с козел и открыл дверцу: "Прошу Вас, миледи".
"Вот мы, наконец, и дома!"– радостно воскликнула дама, выходя из коляски. В это время на крыльцо вышли восемь или девять человек.
Один из них – мужчина лет тридцати семи-сорока – очевидно главный, отдал распоряжение, и трое слуг стали разгружать багаж. Мужчина же подошел к приезжим, поклонился и торжественно произнес: "Добро пожаловать в Ваш родовой замок, леди Гоблетсворт!"

* * *
Солнечные лучи, пробившиеся сквозь задернутые занавески, скользили по комнате. Они перескакивали с полированного шкафа на стекла книжных полок, потом пробегали по портретам, развешанным на стенах, играли с яркими разноцветными рыбками в большом аквариуме. Один из лучей пытался проникнуть за плотно закрытые веки спавшего юноши. Был ли тому виной упрямый солнечный луч, или негромкий, но настойчиво повторявшийся стук в дверь, но юноша открыл глаза. Посмотрев на часы и тяжело вздохнув, он встал с кровати и открыл дверь. На пороге комнаты стоял высокий седой человек лет пятидесяти.
"В чем дело, Роджер? – усталым голосом обратился к нему юноша. – Сейчас только половина девятого утра. А я всю ночь не мог сомкнуть глаз и заснул всего часа три назад".
"Прости, Генри, – ответил тот, кого юноша назвал Роджером. – С тобой хочет встретиться один джентльмен. Он прислал письмо".
Генри оделся и, взяв письмо, стал читать его вслух.
"Уважаемый мистер Уайтхол.
Прошу Вас принять меня сегодня в десять часов утра. Причина моего визита несколько необычна, и я не хочу говорить о ней в письме.
С уважением Роберт Гоблетсворт".
"Ну, что Вы думаете по поводу этого письма, Роджер?" – поинтересовался юноша.
"Не знаю. – Тот пожал плечами. – Очень уж неопределенно написано. А каково твое мнение?".
"Ну, кое-что я могу Вам сказать уже сейчас, не дожидаясь автора этого письма. – Генри улыбнулся. – Во-первых, этот джентльмен только недавно прибыл в Англию: у нас не принято так ставить даты. Во-вторых, он весьма знатного рода. Видите, на бумаге в левом верхнем углу изображен герб с короной лордов. Без сомнения, этот молодой человек – один из сыновей леди Гоблетсворт, которая недавно вернулась в Англию из Европы. Об этом была большая статья в "Таймс". Далее, мистер Гоблетсворт считает свое дело настолько спешным, что, приехав в Лондон вчера вечером, он отправил письмо с самым ранним почтальоном".
"Почему ты считаешь, что он приехал в Лондон вчера вечером, а не утром?" – спросил Роджер.
"Но это же очень просто. – Генри пожал плечами, удивляясь, что его друг не понимает очевидной вещи. – Если бы он приехал вчера утром или же днем, то, считая свое дело весьма спешным, явился бы сюда еще вчера. Что же касается самой причины приезда мистера Гоблетсворта, то я могу сказать лишь то, что происшествие, какое бы оно ни было, случилось не ранее, чем дней пять назад; а, скорее всего дня два или три".
Через некоторое время Генри Уайтхол сидел в библиотеке, ожидая посетителя, когда вошедший Роджер Паркер доложил: "Мистер Уайтхол, к Вам мистер Роберт Гоблетсворт". Затем в комнату вошел молодой человек лет восемнадцати. Вид его был решителен и слегка взволнован. Он с удивлением посмотрел на Генри. И в самом деле, трудно было поверить, что этот худенький шестнадцатилетний мальчик и есть тот самый Генри Уайтхол – известный и удачливый сыщик, о котором писали газеты.
"Прошу Вас, мистер Гоблетсворт, – Генри указал посетителю на кресло напротив своего. – Садитесь и расскажите о причине, которая так взволновала Вас и привела сюда".
Молодой человек сел. "Простите, – недоверчиво спросил он, – Вы и есть тот самый Генри Уайтхол?"
Генри усмехнулся: "Я понимаю Ваше недоумение и недоверчивость. Вы, наверное, ожидали увидеть человека, подобного Шерлоку Холмсу, так мастерски изображенному сэром Артуром Конан Дойлом. А увидели мальчишку младше себя. И теперь сомневаетесь, стоит ли доверять этому мальчишке. Скажите, мистер Гоблетсворт, когда Вам понадобилась помощь частного детектива, почему Вы решили обратиться именно к Генри Уайтхолу?"
"По правде говоря, на эту мысль меня натолкнула графиня Лорел. Она рассказывала, что некоторое время назад Вы нашли ее ожерелье. И, что действовали при этом весьма умело".
"А говорила ли графиня о моем возрасте?"
"Она сказала, что детектив очень молод, но..." – молодой человек замялся.
"Но Вы не думали, что настолько. – Генри снова улыбнулся. – Мистер Гоблетсворт, в работе сыщика важен не возраст, а умение логически мыслить. А теперь я все-таки хотел бы узнать причину Вашего здесь появления".
Некоторое время молодой человек сидел молча, собираясь с духом, а потом спросил: "Мистер Уайтхол, Вы верите в правдивость легенд?"
Сыщику вопрос показался несколько странным, но тот тон, которым он был задан – напряженный и слегка тревожный – говорил о том, что посетителю очень важно услышать ответ. "На этот вопрос ответить не так просто. Любая легенда есть плод воображения множества людей; но основой легенд часто бывает вполне реальное происшествие. Могу сказать, что я верю в легенды настолько, насколько это позволяют реальные факты".
"Дело в том, – продолжал Гоблетсворт, – что, как я недавно узнал, история нашей семьи связана с одной легендой. Впрочем, чтобы Вам было все понятно, буду рассказывать по порядку.
Лет двадцать пять назад моя мать вышла замуж и уехала с мужем из Англии. Лордом Гоблетсворт тогда был дядя матери. Через несколько лет после отъезда моих родителей родился я, а еще через два года – мой брат Ричард. Отец умер в Индии, когда мне было девять. Несколько лет после этого мы провели в Вене, где жила вдовая кузина нашей матери с дочерью. Когда тетя умерла от туберкулеза, мама взяла ее дочь Сесиль к себе. Все вместе мы уехали в Швейцарию, а потом в Париж. Полгода назад лорд Гоблетсворт умер. Так, как детей у него не было, то в своем завещании он сделал своею наследницей дочь своего покойного брата, то есть мою мать. Он просто не мог смириться с тем, что после его смерти титул лордов Гоблетсворт перестанет существовать. Так матушка стала владелицей родового замка.
Месяц назад мы приехали в Англию. И вот на днях случилось такое, чему я не могу дать объяснения, и из-за чего приехал сюда в надежде, что Вы, мистер Уайтхол, поможете разобраться в происшедшем. Но, по правде сказать, все случившееся столь невероятно…" – молодой человек в нерешительности замолк.
"Мистер Гоблетсворт, – Генри внимательно посмотрел на посетителя, – я понимаю Ваши сомнения, но поверьте, если я смогу, то сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Вашей семье. А теперь прошу рассказывать все очень точно и подробно".
"Итак, – продолжил Роберт, – месяц назад мы приехали в Англию. По дороге мама рассказывала нам об истории рода Гоблетсворт и о замке. Она часто повторяла, что очень рада возвращению домой".
"Простите, что прерываю, мистер Гоблетсворт. Не могли бы Вы вспомнить точную дату вашего приезда? И еще. Не говорила ли Ваша мать о причине своего отъезда из Англии?"
"Приехали мы… – Гоблетсворт на минуту задумался, – приехали мы шестнадцатого числа. Слуги были предупреждены телеграммой. А что касается второго вопроса, то матушка как-то говорила, что всегда была не в ладах с дядей, человеком резким, вспыльчивым и суровым, а ее замужество вконец расстроило их отношения"
"А кем был Ваш отец, и почему замужество Вашей матери так рассердило ее дядю?" Оказалось, отец Роберта был офицером кавалерийского полка, и, по мнению лорда Гоблетсворт, такой брак не подходил для его племянницы. Девушка вышла замуж за любимого человека вопреки воле дяди, чем окончательно настроила против себя властного старика. «Благодарю, мистер Гоблетсворт, – кивнул Генри, принимая информацию к сведению. – Прошу Вас, продолжайте».
"Так вот однажды вечером мы все сидели в гостиной и разбирали бумаги семейного архива. Надо Вам сказать, мистер Уайтхол, что матушка пробудила в нас интерес к истории наших предков, и мы с огромным удовольствием и любопытством занялись тем, что мой брат Ричард в шутку назвал "археологическими раскопками". Сесиль и мама находили интересные документы, а я и Ричард их читали. И вот Сесиль подала мне одну рукопись, датированную 1570 годом. Слова этого текста врезались мне в память, и я запомнил все почти точно. Вот что было написано в той рукописи:
"То, что сказано здесь, есть истинная правда. Подтверждено это многими людьми, бывшими свидетелями происшедшего. Над родом Гоблетсвортов тяготеет проклятье Кровавого Кубка. Вот что рассказывают люди.
Случилось это в дождливый майский вечер 1390 года. Благородный рыцарь сэр Хэмфри Гоблетсворт устроил торжество для друзей в честь своей победы на королевском турнире. Факелы освещали пиршественные столы, уставленные всевозможными яствами, роскошные наряды людей, великолепное убранство зала. Были слышны веселые крики, смех, звуки песен и музыки, лай собак.
И вот, среди этого праздничного шума раздался стук в дверь. Благородный рыцарь ждал еще нескольких гостей и приказал слугам отпереть. Привратник открыл дверь, и на пороге появился человек. Удивленные рыцари смотрели на его рваные одежды, с которых ручьями стекала вода. Человек подошел к сэру Гоблетсворту и, поклонившись, сказал: "О, благородный рыцарь, позволь бедному страннику побыть в твоем замке, обогреться у огня и обсушить одежду".
"Ты помешал нашему веселью! – вскричал рассерженный сэр Хэмфри. – Убирайся вон!"
"О, благородный сэр, – проговорил нищий, – не отказывай мне в той малости, что я прошу у тебя. Ты совершишь добрый поступок и заслужишь вечную мою благодарность".
"Проваливай прочь со своей благодарностью! – разгневанный рыцарь вскочил из-за стола. – Клянусь кубком, который я выиграл сегодня на королевском турнире, или ты уберешься сам, или я прикажу слугам выгнать тебя палками, как паршивую собаку!"
Лицо нищего перекосила злобная гримаса, глаза гневно сверкнули: "Так пусть же будет этот кубок твоим проклятьем! Отныне каждый третий глава твоего рода, живущий в замке, будет умирать от Кровавого Кубка. Ты же и все, кто сидит с тобой за столом, напьетесь из этого кубка нынче же ночью!" Нищий засмеялся злым торжествующим смехом, и в тот же миг яркая молния расколола небо, и ужасный удар грома потряс стены замка.
Некоторое время после ухода этого странного человека в зале стояло гробовое молчание. Затем послышался громкий и грозный голос сэра Хэмфри Гоблетсворта: "Неужели я, благородный и могучий рыцарь, испугаюсь глупой болтовни какого-то бродяги!? Доблестные рыцари, в знак того, что я смеюсь над словами этого нищего, я выпью свой кубок до самого дна! Клянусь, со мной ничего не случится!" С этими словами сэр Гоблетсворт наполнил свой кубок до самых краев и единым залпом осушил его.
Гости следили за ним затаив дыхание. Но не произошло ничего страшного, и пиршество возобновилось. Вновь зазвучали смех и веселые разговоры, вновь послышалась музыка, прерванная появлением странного бродяги, вновь кубки были наполнены прекрасным вином, и вновь засновали слуги, поднося к столу все более и более великолепные яства.
Но недолго продолжалось мирное веселье. Внезапно один из гостей резко поднялся из-за стола, вынул из ножен кинжал и, пронзив себе горло, упал мертвым на скамью. Но никто из присутствующих, казалось, не заметил этого. Все продолжали пить, только веселье их стало неестественно бурным, резким и лихорадочным. Вдруг покойник поднялся, взял со стола кубок хозяина и, наполнив его кровью, струей хлеставшей из горла, протянул кубок соседу. Тот выпил и упал замертво. И, хоть не было на теле его ран, кровь хлынула из горла. И опять никто будто ничего не заметил. И поднялся второй покойник и так же наполнил кубок своею кровью и протянул кубок своему соседу. И так же спокойно выпил тот страшный напиток и упал мертвым. Так умерли один за другим все гости в замке, и последним умер хозяин замка благородный рыцарь сэр Хэмфри Гоблетсворт.
Приехавший на пир со своими сыновьями брат сэра Гоблетсворта сэр Томас Алдерн был удивлен таинственной кончиной своего брата и его друзей. Но никто не мог объяснить причину этой смерти: перепуганные слуги покинули замок. А поскольку у сэра Хэмфри не было детей, то его титул и замок достались по наследству сэру Алдерну, а затем его сыновьям. И уже эти наследники носили титул лорда Гоблетсворт.
И с тех пор в ту же самую ночь умирал каждый третий глава рода Гоблетсворт, а возле его трупа находили кубок с остатками кровавого напитка.
Записано сие предание сэром Арчибальдом Гоблетсвортом в назидание потомкам и в надежде на покаяние.
Май двадцать пятого числа тысяча пятьсот семидесятого года".
Прочитав этот документ, я заметил, что Сесиль очень бледна. Матушка спросила, что с ней.
"Ах, тетушка, – ответила сестра, – я так испугалась. Когда Роберт прочел дату этой бумаги, я вдруг сообразила, что это написано ровно триста лет назад. Я слышала что-то подобное от моей матери, но не думала, что эта легенда связана с именем Гоблетсвортов".
"Ах, моя дорогая, – смеясь, сказала матушка, – неужели ты веришь в подобные сказки? Да и по правде говоря, сама я никогда не слышала этой легенды. Наверняка это всего лишь выдумка".
Но Сесиль продолжала говорить, что чувствует необъяснимый страх. Потом она сказала, что помнит, как ее мать говорила, будто ее ("И Ваш, тетушка" ) прадед умер какой-то странной смертью. "Ох, тетушка, – испуганно сказала Сесиль, – если все это правда, то получается, что Вы – очередной владелец замка, отмеченный проклятьем! Милая тетушка, давайте уедем отсюда! Ведь вдали от этого страшного замка Вы будете в безопасности".
"Перестань, Сесиль, – ответила матушка. – Ты говоришь, как маленькая глупенькая девочка. В конце концов, мы живем не в шестнадцатом веке, чтобы верить подобным сказкам".
Сесиль хотела что-то еще сказать, но промолчала. В тот вечер мы больше не заводили разговор о таинственной легенде.
А спустя еще несколько дней случилось вот что: ночью я проснулся от какого-то шума – будто где-то очень приглушенно вскрикнул человек. Я прислушался. Шум больше не повторялся, и я снова уснул. Утром меня разбудил стук в дверь. В комнату вошел лакей и взволнованным голосом сообщил, что матушке плохо. Я поспешил в ее комнату. Матушка лежала на постели, лицо ее было белым. Вокруг суетились горничные. Я спросил, что случилось. Одна из горничных рассказала, что утром, придя в комнату леди Гоблетсворт, чтобы помочь ей одеться, девушка увидела, что госпожа лежит на полу возле кровати без сознания, а рядом – старый кубок с остатками красной жидкости. Я поинтересовался у горничной, куда она убрала тот кубок; она ответила, что поставила его на стол в большом зале, потому что этот кубок был из коллекции старого лорда. Я спустился в зал посмотреть. Это был действительно старинный кубок, стоявший прежде на одной из полок старого буфета. Сначала я хотел поставить кубок на место, но потом, подумав, отнес в свою комнату и запер в ящике стола. Затем я вернулся в комнату матери. Возле нее уже были Ричард и Сесиль. После этого происшествия Сесиль еще с большим жаром стала упрашивать мою мать уехать из замка. К ее просьбам присоединился и Ричард. Но я уговорил матушку никуда не уезжать. Мне вспомнился рассказ графини Лорел. Однажды, будучи у нас в гостях, она поведала нам о сыщике, нашедшем ее ожерелье. Мне подумалось, что этот сыщик поможет и моей семье. И вот я здесь". – Просто закончил свой рассказ молодой человек.
Генри Уайтхол, делавший какие-то записи в блокноте, оторвал взгляд от бумаги: "Скажите, мистер Гоблетсворт, почему Вы пришли ко мне? Я занимаюсь преступлениями, совершенными человеком. А борьба с нечистой силой – дело священников".
Роберт Гоблетсворт внимательно посмотрел на юного сыщика и, медленно и веско проговорил: "Мистер Уайтхол, не знаю почему, но я не верю в эту легенду, хотя она, кажется, и подкреплена, как Вы сказали "реальными фактами". И еще, там, в комнате матери я заметил одну вещь. Тот, кто бросил или уронил кубок, наступил в темно-красную лужицу. Наступил слегка, очевидно случайно. Но бестелесные существа следов не оставляют".
"Итак, мистер Гоблетсворт, Вы считаете, что легенда о Кровавом Кубке всего лишь вымысел, и что Вашу мать напугали нарочно? И Вы хотите, чтобы я помог Вам узнать, кто и зачем это делает?"
"Да, – Роберт кивнул. – Я очень надеюсь на Вашу помощь. И… – молодой человек на несколько секунд смущенно замолк, – простите, что сначала я отнесся к Вам с некоторым недоверием".
Генри усмехнулся. Затем, подумав, сказал: "Хорошо, мистер Гоблетсворт, я попытаюсь помочь Вам разобраться в случившемся. Я хотел бы, разумеется, если это возможно, побывать на месте происшествия и поговорить с Вашей матерью. А пока что, сэр, я попрошу Вас ответить на несколько вопросов. Может быть, некоторые из них не очень понравятся Вам, или покажутся не относящимися к делу, но я хочу получить ответы на все поставленные мной вопросы. И ответы абсолютно честные. Договорились?"
"Разумеется, мистер Уайтхол. – Молодой человек улыбнулся первый раз за все пребывание у детектива. – После того, как Вы выслушали меня и не посмеялись над моим рассказом и тревогой за мать, я поверил, что Вы сможете нам помочь. Можете спрашивать о чем угодно".
Генри откинулся на спинку кресла, очевидно размышляя о чем-то. Так он сидел минуту или две. Затем, глубоко вздохнув, выпрямился и сосредоточенно посмотрел на посетителя. "Итак, мистер Гоблетсворт, начнем. Прежде всего, почему Вы не привезли легенду с собой, а только пересказали мне ее?"
Молодой аристократ растерянно пожал плечами: "Не знаю. Наверное, просто забыл. Видите ли, мистер Уайтхол, когда мне пришла мысль пригласить частного сыщика, я был полон беспокойства за матушку и как-то не сообразил, что эта бумага может понадобиться".
"Я должен извиниться за следующий вопрос, сэр. Кто, после смерти Вашей матери является наследником?"
"По положению о наследстве следующим лордом Гоблетсворт должен стать я, а в случае моей смерти при отсутствии на тот момент у меня детей – Ричард". - Молодой человек вдруг резко замолчал. Потом вскочил с кресла, возмущенно глядя на сыщика: "Послушайте, мистер Уайтхол, – глухим от негодования голосом проговорил он, – Вы думаете – я или мой брат способны на подобные "шутки", которые могут привести к смерти нашей матери?!"
"Мистер Гоблетсворт, – вздохнув, терпеливо ответил Генри, – я просто задал вопрос; и пока что я никого не обвиняю. Тем более, я предупреждал, что некоторые вопросы могут быть неприятными, на что Вы ответили согласием. И я буду задавать такие вопросы, которые сочту нужными. Разумеется, если Вам нужна моя помощь".
"Да, конечно Вы правы, – проговорил, слегка успокоившись, Гоблетсворт, – прошу прощения. Я напрасно погорячился. Продолжим".
Генри кивнул. "Расскажите, пожалуйста, о ваших слугах, сэр: сколько их, что они за люди?"
"Как во всяком большом доме у нас есть дворецкий. Ему лет под сорок. Спокойный, но несколько замкнутый человек. Его нанял прежний лорд незадолго до смерти. Еще есть три горничные. Их, по распоряжению матушки, через агентство нанял дворецкий. Также в замке находятся: посудомойка, прачка, повар, лакей, два конюха (один из которых еще и кучер), и два сторожа. Все эти люди служили еще при прежнем лорде Гоблетсворт и знают мою мать. Горничные, прачка, лакей, посудомойка и повар живут в замке, конюхи в пристройке рядом с конюшней, там же живут и сторожа. А у дворецкого свой небольшой домик. Наши слуги – добрые, преданные и надежные люди".
"Хорошо, мистер Гоблетсворт, Вы достаточно описали ваших слуг. Перейдем к случившемуся. Вы, случайно, не помните, кто конкретно предложил разобрать старые бумаги?"
Молодой человек задумался. "Помню, Ричард сказал, что наш замок похож на музей. Ведь в нем очень много старинных вещей, картин и тому подобного. А Сесиль предположила, что, если у прежних хозяев не было привычки сжигать старые бумаги, то мы сможем прочитать историю нашего рода и даже Англии, как в историческом романе. Нам всем эта затея очень понравилась. Понимаете, мистер Уайтхол, мы родились и жили вдали от родины наших предков. К тому же совсем недавно мы с увлечением читали романы Вальтера Скотта. И мысль о том, что книжная история может оказаться, как бы это лучше выразиться, живой, и что мы, пусть хоть немного, хоть чуть-чуть, частица этой истории, эта мысль будоражила и воодушевляла нас".
"Понятно. Скажите, сэр, Вы не знаете, может той ночью кто-нибудь, еще, кроме Вас самого слышал странный шум, разбудивший Вас?"
Гоблетсворт досадливо поморщился: к сожалению, он не додумался никого расспросить, так как был слишком взволнован случившимся с матерью.
"Что ж, возможно это даже и к лучшему... Вполне вероятно, что кричала Ваша мать. Ее что-то сильно напугало, она вскрикнула и потеряла сознанье. Но что же могло ее так напугать? – Генри задумчиво закусил верхнюю губу. – Вот это нам и надо выяснить. Мистер Гоблетсворт, скажите, кто, кроме вашей семьи может знать о легенде и проклятии?"
"Трудно сказать, – молодой человек пожал плечами, – до случая с этими бумагами я ни разу ни от кого не слышал об этом. Может, никто не знает. А может кто-нибудь и знает, но не говорит".
"Мистер Гоблетсворт, когда Вам сообщили, что Вашей матери плохо, Вы вызвали к ней врача?" "Да, разумеется". "Как он определил причину ее обморока?"
"Никак. Он просто сказал, что в доме очень душная атмосфера, и леди нужно чаще выходить на воздух. Откровенно говоря, меня не убедил подобный "диагноз". – В голосе Гоблетсворта слышалось неодобрение. – Весь замок довольно часто проветривается, да и матушка почти каждый день выходит на прогулку. И в тот день мы все гуляли с утра до обеда и хотели выйти вечером, но разразилась гроза".
"Вот как, гроза?" Тон, каким был задан вопрос, заставил посетителя удивленно посмотреть на юного сыщика. Тот усмехнулся какой-то своей мысли и продолжил расспрос: "Вы вызвали доктора до того, как обнаружили след, или после?"
"После. След я обнаружил совершенно случайно".
«Вы кому-нибудь говорили о своей находке?»
"Нет. Я никому не рассказывал ни про след, ни про кубок. И горничную просил, чтобы она не сказала никому ни слова".
"А Вы не думаете, что кроме Вас кто-то еще видел этот след?"
Гоблетсворт был уверен, что нет, так как горничные ходили по комнате и затоптали след еще до того, как он сам, Роберт, успел хорошенько разглядеть след. Генри предположил, что служанка, обнаружившая бесчувственную хозяйку и лежащий рядом кубок, могла видеть след. Гоблетсворт отрицательно покачал головой: "Нет, не думаю, чтобы она видела. Во-первых, след был чуть в стороне от того места, где горничная нашла кубок. А во-вторых, если бы она что-то увидела, то сказала мне, как в случае с кубком".
Генри встал, подошел к шкафу, достал оттуда бумагу и чернила и положил все это на стол перед Робертом: "Мистер Гоблетсворт, не могли бы Вы нарисовать план комнаты Вашей матери?"
"Попробую. – Роберт взял перо и принялся чертить, попутно объясняя. – У правой стены комнаты, в углу у двери стоит платяной шкаф. За ним – камин. У окна напротив двери – стол со стулом и кресло. По левой стороне стоит этажерка с книгами, рядом с кроватью – тумбочка. Потом идет трюмо и еще одно кресло. Крестиком я пометил место, где, по словам служанки, был найден кубок; а след я обнаружил чуть дальше – почти под тумбочкой".
"Спасибо. Значит, Ваша мать могла видеть входящего, не вставая с постели. – Заметил сыщик, рассматривая чертеж. – Между прочим, сэр, не могли ли Вы сами или кто-то из горничных наступить в ту красную жидкость, оставив тем самым след?"
Гоблетсворт покачал головой: "Нет, мистер Уайтхол, не думаю. Мне кажется, тот, кто оставил след, стоял, наклонившись над распростертым на полу телом; но этот след не был от ноги горничной".
"Как Вы думаете, мистер Гоблетсворт, – сменил тему сыщик, – может ли посторонний человек проникнуть в замок с улицы?"
"Проникнуть в замок? – Гоблетсворт с удивлением посмотрел на сыщика. – Нет. Это исключено. Днем во дворе всегда есть кто-нибудь из слуг и один из сторожей. Ночью дежурит второй сторож, а еще мы держим двух сторожевых собак". "А Вы не слышали лая собак в ту ночь?"
"Нет. Кроме того странного шума, разбудившего меня, больше я не слышал ни звука, ни в доме ни на улице".
Генри, делавший какие-то записи в блокноте, на секунду прикрыл глаза, очевидно размышляя о чем-то, затем вновь обратился к посетителю с вопросом: "В вашем замке есть сад?"
"Да. Он прилегает к одному крылу замка. Из замка в сад ведет терраса. Ее пристроил прежний хозяин незадолго перед смертью".
"У вас есть сад, но нет садовника? Вы ничего не упомянули о садовнике".
"Верно, о садовнике я и забыл сказать. Он у нас единственный приходящий работник. Приходит рано утром и работает часов до четырех дня".
"А Вы знаете, откуда он, что он за человек?"
"Нет. Знаю только, что его наняли так же, как и горничных – через агентство".
"И последний вопрос, сэр. Говорили ли Вы кому-нибудь, что собираетесь нанять сыщика?"
"Нет. Я не хочу тревожить матушку и ставить в известность всех остальных. Я могу представить Вас, как нового знакомого".
"Вы не хотите оповещать своих родных и слуг о том, что в вашем доме, возможно, произошло преступление. – Юный сыщик пристально смотрел на своего посетителя. – Значит ли это, что Вы подозреваете в случившемся кого-то конкретно?"
"Нет. – Решительно покачал головой молодой человек. – Просто я не хочу, чтобы возле нашего дома постоянно находились полиция и, особенно, журналисты. А это обязательно произойдет, если кто-нибудь расскажет эту историю нашему доктору. Он славный, но болтливый человек и может растрезвонить эту весть не только на весь замок, но и, пожалуй, на всю Англию. И тогда даже если полиция не обратит на это внимания, то от журналистов не будет отбоя, это точно. Я помню, как они измучили своими вопросами матушку во время нашего приезда".
"Хорошо. Если Вы не против, мистер Гоблетсворт, давайте сделаем так: я представлюсь студентом исторического колледжа, и мое летнее задание – изучение хроники графства и описание какой-либо достопримечательной местности. Но Вашей матери мы все равно должны рассказать правду".
"Что ж, – вздохнул Роберт, – хотя мне и не хотелось бы тревожить матушку, но, очевидно, Вы правы, и другого выбора у нас нет. Я собираюсь уезжать в пять часов и, если это Вас устроит, заеду за Вами без четверти пять". Молодой человек поднялся с кресла, пожал протянутую ему руку и, сопровождаемый Роджером, вышел из комнаты.
Когда Роджер вернулся в библиотеку, Генри внимательно читал альманах "Кто есть кто". На столе, как заметил старик, лежал прошлогодний выпуск альманаха за декабрь, раскрытый на букве "Г". Затем Уайтхол взял с полки атлас Великобритании и углубился в изучение графства Шропшир. Когда юный джентльмен закончил делать пометки в блокноте и оторвался от справочников, Роджер поинтересовался, с каким делом приходил Роберт Гоблетсворт.
"А ты уверен, что все это не выдумки джентльмена, только что вышедшего отсюда? – С недоверием произнес мужчина, узнав об истории молодого аристократа. – Все, что он рассказал, походит на какой-то рыцарский роман со всеми полагающимися ужасами, проклятьями и привидениями".
Генри покачал головой: "Я уверен, что все, рассказанное Робертом Гоблетсвортом – правда. И я уже пришел к кое-каким выводам. Хотя некоторые моменты этого дела еще не совсем ясны, я думаю, что смогу разобраться во всем на месте".
Несколько часов спустя дорожный экипаж ехал по той же дороге, по которой нынешняя леди Гоблетсворт возвращалась домой из многолетнего путешествия. Старый замок удивил и восхитил Генри Уайтхола. Здание, построенное еще во времена Эдуарда III, поражало своей твердостью и прочностью. Когда карета подъехала к дому, к ней приблизился высокий рыжий человек с грубыми чертами лица. Он помог молодым людям выгрузить вещи. В это время из дома вышел мужчина лет сорока. Он внимательно смотрел на приезжих; заметив, что Роберт махнул ему рукой, мужчина подошел ближе. "Ленкс, – обратился к нему молодой хозяин, – пожалуйста, помогите перенести вещи этого юного джентльмена в комнату для гостей. И, вот еще что, Ленкс, как себя чувствует матушка?"
"Ей уже гораздо лучше, сэр. После Вашего отъезда миледи выходила в сад".
"Хорошо, Ленкс. Пожалуйста, узнайте у матушки, может ли она принять меня и моего гостя". Затем Роберт повернулся к Генри Уайтхолу: "Пойдемте, мистер Уайтхол, я покажу Вам Вашу комнату. А после того, как Вы обустроитесь, я познакомлю Вас со своей матерью". И Гоблетсворт вошел в дом, приглашая Генри последовать за ним. Рыжий верзила и Роджер, повинуясь указаниям Ленкса, внесли в дом вещи.
Идя за Робертом Гоблетсвортом, Генри смотрел по сторонам, удивляясь красоте и простоте древней роскоши. Хозяева замка, как прежние, так и нынешние, очевидно не поддавались стремлению многих владельцев фамильных поместий перестраивать дом, перешедший по наследству, по своему вкусу. И, наверное поэтому, Гоблетсворт-холл выглядел в конце XIX века почти таким же, каким он был при короле Генрихе XVIII и при Оливере Кромвеле. Каждая эпоха привносила в интерьер замка что-нибудь свое, не отнимая ничего у прошлого.
"Знаете, мистер Гоблетсворт, – тихо сказал юноша, – очень жаль, что я на самом деле не историк. Здесь наверняка есть такие вещи, которые заинтересовали бы не одного из знающих историков". ("Впрочем, не только их". – Добавил он про себя.)
"Ну вот, мы и пришли. – Роберт остановился около одной из комнат и открыл дверь. – Пока Вы будете располагаться, я побеседую с матерью и подготовлю ее к разговору с Вами".
Через пару минут после ухода Гоблетсворта в комнате появились Роджер и рыжий великан, несущие вещи, и Ленкс. Прежде, чем выйти, Ленкс пристально посмотрел на гостя. Позже Генри признался Роджеру, что под взглядом этого человека почувствовал себя несколько неуютно. Когда за Ленксом закрылась дверь, Генри поинтересовался, кто были эти двое. Паркер ответил, что великан, с головой, похожей на осенний парк – это Терри О Нарк, садовник.
"Садовник?" – удивился юноша. – Но уже больше семи. А Роберт Гоблетсворт говорил, что садовник работает здесь только до четырех вечера".
Роджер усмехнулся: "Этот малый все время ворчал, что он садовник, а не носильщик и что, если на то пошло, для таких дел в доме держат и других слуг. Его, Терри О Нарка, наняли сюда ухаживать за цветами, а не таскать вещи. А второй – это и есть дворецкий. Ленкс сделал садовнику какое-то замечание, и тогда О Нарк шепнул мне, что таких "надутых индюков", как здешний дворецкий, "… еще поискать…".
"Я так и подумал. – Генри кивнул. – Уж больно он высокомерен для обычного слуги".
В это время в дверь постучали. Это был Роберт Гоблетсворт. "Мистер Уайтхол, – сказал он официальным тоном, – леди Гоблетсворт согласна поговорить об интересующем Вас деле завтра утром. А теперь прошу за мной. Я представлю Вас леди Элеонор Гоблетсворт, мистеру Ричарду Гоблетсворт и мисс Сесиль Мелиндер".
В коридоре, убедившись, что их никто не слышит, Генри поинтересовался о причине сегодняшней задержки в доме рыжего садовника. Молодой аристократ ответил, что не знает, но поинтересуется. Такой вопрос, сказал он, совершенно естественен с его стороны и, в случае чего, не вызовет никаких подозрений. Проходя мимо одной из картин, висевших в длинном и довольно широком коридоре, Генри внезапно остановился и впился в нее глазами. На картине было изображено средневековое пиршество. Во главе стола находился рыцарь – очевидно, хозяин. Брови его были нахмурены, в глазах читался гнев. В поднятой правой руке рыцарь держал наполненный вином кубок. Посреди зала стоял нищий оборванный старик. Взоры всех людей на картине были обращены на него. Полотно было выполнено в темных мрачных тонах. "Сюжетом этой картины и послужила легенда о Кровавом Кубке". – Обратился к детективу Роберт. В ответ Генри кивнул головой и чему-то усмехнулся.
Когда они вошли в гостиную – комнату с высоким потолком, со стенами, увешанными старинными картинами, с камином, над которым был помещен большой железный щит с гербом – все немногочисленное семейство Гоблетсвортов было уже в сборе. Роберт представил Уайтхола своей матери, брату и кузине, как своего нового знакомого – юношу, сильно увлекающегося историей. Генри поклонился Ричарду Гоблетсворту и Сесиль Мелиндер, затем подошел к леди Гоблетсворт, поцеловал протянутую ему руку. Юный детектив заметил, что мать Роберта была еще слегка бледна и взволнована после пережитого происшествия, но держала себя с необыкновенным достоинством и дружелюбием. "Добро пожаловать в Гоблетсворт-холл, Мистер Уайтхол. – промолвила хозяйка. – Я рада познакомиться с новым другом моего сына. Роберт сказал, что Вы интересуетесь историей. Полагаю, в нашем замке Вы узнаете много нового и любопытного для себя".
"Я очень благодарен мистеру Гоблетсворту и Вам, миледи, за любезный прием, оказанный моей скромной особе. – Вежливо поклонился Генри. – Надеюсь, я не причинил Вам неудобств столь неожиданным появлением".
"Что Вы, мистер Уайтхол, – леди улыбнулась приветливой и доброй улыбкой, – поверьте, никакого неудобства или беспокойства. Тем более, Роберт предупредил меня о Вас". - В ее последних словах Генри уловил скрытый намек.
"Надеюсь, Вам понравится у нас. – Продолжала хозяйка. – Наш замок, хотя и старинной постройки, но очень уютен. В нем прожили четырнадцать поколений моих предков".
"Ваш замок великолепен, миледи. – Откровенно восхитился Генри. – Я уже говорил Вашему сыну, что в замке много любопытного не только для такого мало знающего человека, как я, но и для ученых, занимающихся историей много лет".
"А Вам самому что-нибудь показалось особенно интересным?" – Вступил в разговор Ричард Гоблетсворт. Генри ответил, что, хотя он только прибыл сюда и не успел еще осмотреться как следует, его внимание уже привлекла одна картина; она называется "Страшный пир". Хотя картина и выполнена в весьма мрачных тонах, но он, Генри, ничего особенно страшного в ней не увидел. Юный сыщик заметил, что при этих его словах леди Гоблетсворт слегка побледнела, а ее племянница еле заметно вздрогнула.
"А Вы знаете, мистер Уайтхол, сюжет этой картины был подсказан одной легендой. Вам, как историку, наверное, будет интересно услышать ее". - С этими словами Ричард поднялся с кресла и вышел из комнаты. Роберт хотел было остановить брата, но, повинуясь еле заметному знаку сыщика, не стал делать этого.
Сесиль с неодобрением покачала головой: "Не стоило Ричарду затевать дело с этой бумагой. Ведь только недавно мы читали ее, и после этого с Вами, тетушка, случился обморок. Да и мне самой в ту ночь снились всякие кошмары".
"Неужели эта легенда и в самом деле так ужасна?" – в голосе Уайтхола слышался неподдельный интерес.
"Ты как всегда преувеличиваешь, моя дорогая". – Леди улыбнулась племяннице, а затем обернулась к юноше: "Она не столько ужасна, мистер Уайтхол, сколько необычна".
Вернулся Ричард. Лицо его выражало растерянность и недоумение. "Я нигде не могу найти рукопись. – Обратился он к матери. – Я хорошо помню, что Роберт положил ее в шкаф, но бумаги там нет".
"Как это – нет? – Роберт удивленно посмотрел на брата. – Я точно помню, что ничего никуда не перекладывал. Не могла же рукопись исчезнуть неизвестно куда". Затем он обратился к Генри: "Мне очень жаль, мистер Уайтхол, что Вы не увидели эту весьма любопытную бумагу". Генри улыбнулся:
"Не беспокойтесь, мистер Гоблетсворт. Возможно, рукопись затерялась где-нибудь среди других бумаг. Наверняка она скоро найдется".
Ричард стал говорить, что он внимательно осмотрел все кругом и не мог не увидеть столь примечательный лист, но в это время раздался гонг на переодевание к ужину. Пользуясь предлогом, что Генри еще плохо знает расположение замка, Роберт вызвался проводить гостя в его комнату.
Как только они остались наедине, молодой человек поинтересовался, что скажет Генри о столь необычном исчезновении. Юный сыщик покачал головой: "Скажу, что оно не столь необычно, а скорей закономерно. Как я понял, зал, в котором находились пропавшая рукопись и кубок, найденный горничной возле Вашей матери, является своего рода домашним музеем? – (Роберт согласно кивнул) – Скажите тогда, мистер Гоблетсворт, кто, кроме членов вашей семьи, может войти туда, не вызвав подозрений? Ведь, к примеру, появление там конюха или прачки покажется странным".
Роберт на некоторое время задумался. "Туда может зайти любая из горничных во время уборки, еще лакей или дворецкий, если ему нужно дать какое-то поручение, а матушка находится в этом зале. Раз в день в комнату заходит садовник: он делает букеты из цветов, растущих в саду, и ставит эти букеты во всех комнатах. Больше, пожалуй, туда никто не заходит. Кстати, я спросил, почему садовник до сих пор здесь. Оказывается, еще несколько дней назад он отпрашивался на сегодня в город за саженцами каких-то редких роз, и пришел сюда только в четвертом часу".
"А привез ли он эти саженцы?"
"Он сказал, что сегодня нужного сорта не было, и он сделал заказ на следующую субботу".
Переодеваясь к ужину, Генри рассказывал Роджеру о своем знакомстве с семейством Гоблетсворт. "Я бы хотел, Роджер, – в заключение своего повествования попросил юноша, – чтобы Вы помогли мне".
Паркер кивнул в знак согласия.
"Поговорите с прислугой. Расспросите старожилов о тех, кто служит здесь недавно. Поинтересуйтесь у горничных, что они думают о происшествии с леди Гоблетсворт. Видите ли, я сам отнял у себя возможность задавать подобные вопросы: в устах историка они будут звучать, по меньшей мере странно. Разумеется, и Вам все разговоры нужно вести крайне осторожно".
Дав наставления помощнику, Генри Уайтхол вышел из комнаты. У дверей его уже ждал Роберт Гоблетсворт. Молодые люди направились в столовую, так как уже прозвучал гонг к ужину.
За ужином беседа шла о красотах окружающей местности, о здешних достопримечательностях. О зловещей легенде не было произнесено ни слова. Ричард Гоблетсворт предложил гостю отправиться завтра утром в соседнюю деревушку и посмотреть на церковь, выстроенную еще во времена Карла II. Генри на несколько секунд задумался: завтра утром у него должен был состояться разговор с леди Гоблетсворт; поэтому он должен был сейчас отказаться от предложения Ричарда, но так, чтобы это ни у кого не вызвало подозрений. В это время Сесиль Мелиндер неожиданно пришла гостю на помощь. "Ричард, мне кажется – ты поспешил. – Обратилась к кузену. – Возможно, мистер Уайтхол уже составил свой план действий, а ты своим предложением можешь разрушить этот план". Все это девушка произнесла с легкой усмешкой.
Генри кивком головы поблагодарил ее и повернулся к Ричарду, который тоже уловил насмешку в словах сестры. "Очень сожалею, мистер Гоблетсворт, но мисс Мелиндер права. Завтра, с позволения миледи, – Генри поклонился леди Гоблетсворт, – я хотел бы осмотреть этот великолепный замок. После этого я с удовольствием приму Ваше приглашение, сэр. Надеюсь, что Вы, Ваш брат и мисс Мелиндер поможете мне в моих исследованиях. Уверен, что лучших помощников, чем вы – знатоки здешних мест – я не найду".
При этих словах юноши леди Гоблетсворт слегка улыбнулась и переглянулась со старшим сыном. И она, и Роберт понимали: гость ищет предлог утром поговорить с хозяйкой, и в то же время не хочет обижать отказом ее младшего сына.
"А ведь и правда, Ричард, – снова поддержала гостя Сесиль. – Представь, что мы сначала исследуем все в замке, а потом пойдем в деревню и в церковь и обнаружим там что-нибудь, связанное с историей замка. Это будет очень интересно. И к тому же, в тот раз мы так и не закончили читать все бумаги". Девушка не сказала конкретно, но все поняли, что она имела в виду. На какую-то минуту в столовой воцарилась зловещая тишина. Потом Ричард весело улыбнулся: "Ты права, Сесиль. Это будет весьма любопытно: найти что-то о замке не в самом замке". И молодые люди с жаром принялись обсуждать планы предстоящих изысканий.
Когда ужин закончился, и все стали расходиться ко сну, леди Гоблетсворт подошла к гостю: "Мистер Уайтхол, прежде, чем Вы приметесь за осмотр замка, я хотела бы дать Вам несколько советов. Приходите завтра утром в восемь часов ко мне в комнату. Роберт покажет Вам дорогу".
"Благодарю, миледи. – Генри поклонился. – Я с большим вниманием выслушаю все, что Вы скажете".


15:26 

Загубленные судьбы (пьеса)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Император Николай I
Граф Аракчеев
Генерал Милорадович
Митрополит Серафим
К. Ф. Рылеев
Князь С. П.Трубецкой
Михаил Бестужев
Николай Бестужев
П. Г. Каховский
Ростовцев
Княгиня Трубецкая
Жена Рылеева
Слуга Трубецкого
Лакей Николая I
Начальник тюрьмы
Солдаты, офицеры, министры.


МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ:
Действие первое – дворец;
действие второе – квартира Рылеева, гостиная;
действие третье – квартира Рылеева, комната жены Рылеева.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ:
Действие первое – Сенатская площадь;
действие второе – дворец;
действие третье – площадь;
действие четвертое – дворец.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ:
Действие первое – дом Трубецких, дом Рылеева;
действие второе – дворец: кабинет Николая;
действие третье – дворец: зал, приемная;
действие четвертое – тюремный двор.











18:47 

ЛОВИ ИСКРУ МЕЧТЫ

Комната была полутёмной из-за подкрадывающихся сумерек, без включённого электрического света, оклеенной серо-голубыми обоями, и казалась сейчас очень тихой и скучной. Мальчик сидел на подоконнике, и смотрел в звёздное небо. Он не любовался проплывавшими открывающимся из окна видом, не был заворожён поблёскивающими в вышине огоньками звёзд, не слушал тихий шелест листьев и вечернее попискивание птиц в кустарнике неподалёку от окна; даже доносящиеся со двора крики ребят и звонкий собачий лай не вызывали в мальчишке интереса. Он прислушивался к себе, к своей душе, и пытался понять – что же с ним происходит? Прежде мальчик очень любил сочинять сказки и рассказывать их другим ребятам, а, порою, и взрослым, любил рисовать картинки к своим сказкам. Но вот совсем недавно он перестал сочинять. Перестал фантазировать. Ему было грустно, а отчего – он и сам не понимал. И сейчас сидел и думал – что же с ним случилось?
От размышлений мальчика отвлёк тихий и мягкий стук в конное стекло. Мальчик перевёл взгляд в ту сторону, откуда слышался звук, и увидел большую… нет – огромную темно-синюю с золотисто-зелёными краями крыльев, от которых будто отлетали огненные искры – бабочку. Пожалуй, впервые за несколько последних дней мальчик удивился. Он встал обеими ногами на подоконник и, дотянувшись до ручки, открыл форточку. Бабочка влетела в комнату, осыпая подоконник и пол искрами. Одна из искр попала на руку мальчика.
Ой! – вскрикнул он, невольно отдёргивая руку. И тут же понял, что сделал это напрасно: искра вовсе не была горячей и не жглась; хотя мальчик и ощутил , как по его коже бегут покалывающие и щекочущие мурашки. Мальчик поёжился и засмеялся: - Что ты за чудо такое? – Спросил он бабочку, не надеясь, впрочем, на ответ. Ведь животные разговаривают только в сказках. И это очень… Нет – очень-очень-очень жаль. В если бы звери и птицы говорили бы по-настоящему – он узнал бы – ругаются ли белоснежный с черными пятнами соседский далматинец с невзрачной бродяжкой-дворняжкой, или обсуждают новости своего собачьего мира – собаку, лишь на днях въехавшую в дом; о чем чирикают воробьи на соседнем с домом кусте; что говорит голубь, ухаживая за подругой; и на что жалуется или чего просит бабушкин кот?
- Ты прав, я – чудо. – Неожиданно ответила бабочка звонким и мелодичным голосом. – То чудо, в которое ты захотел поверить и поверил.
- Я? Захотел? – В голосе мальчика послышались недоверие и сомнение. – Я уже давно ничего не хочу. – Он грустно вздохнул. – И у меня ничего не получается. Прежде я рассказывал ребятам сказки и рисовал; а сейчас – и слова не складываются, и образов нет. – Он снова сел на подоконник, а затем и вовсе спрыгнул на пол. Оглянулся по сторонам.
- Но ведь ты сейчас захотел, верно? – Уточнила бабочка. – Вот и получилось.
- Но ведь я и прежде хотел. – Возразил мальчик. Теперь он отчего-то вовсе не удивляясь не только размерам бабочки, но и то, что она говорила. Это показалось ему… совершенно естественным. Так, как будто он разговаривал с бабочками по пять раз на дню.
- Очень хотел? – Полюбопытствовала необычная гостья.
Мальчик помолчал, как следует подумав, а затем помотал головой: - Нет, не очень. – Вынужден был признать он. Огорчённо вздохнул. Ему, и правда, нравилось рассказывать сказки, но вот так, чтобы ОЧЕНЬ – нет. Или да, но он просто не замечал, не понимал этого?
- А чего ты очень хочешь сейчас? – Крылья бабочки теперь переливались всеми цветами радуги, и казалось, что в комнате – прежде унылой и серо-скучной – кто-то включил цветомузыку.
- Я… Я хочу… - Мальчик снова задумался. Было довольно необычно – мысленно перебирать свои возможные желания и невозможные мечты, , будто стеклянные цветные шарики и яркие камушки в коробке. И отчего-то знал, был уверен, что если сейчас чего-нибудь пожелает, то исполнится самая безумная, самая отчаянная и заветная мечта его сердца; вспыхнет искрой, загорится маленьким, но ярким согревающим пламенем – как свеча, и – исполнится! Вот только… Сейчас все «шарики» и «камушки» потускнели, утратили яркость. И, значит, их надо как-то зажечь.
- Я хочу… - Мальчик замолчал, будто испугавшись своих мыслей, а потом сказал быстро, словно боясь не успеть, опоздать: - Я очень хочу снова научиться сочинять, выдумывать и радоваться, радуя других своими сказками.
Бабочка рассмеялась, и вихрь разноцветных искр закружился по комнате. Мальчик протянул руку, и несколько искр сели на его ладонь, вновь заставив поёжиться от мягкой тёплой щекотки.
- Для того чтобы радовать других, надо знать – что может этих других радовать. – Бабочка вспорхнула и затанцевала среди этого вихря. – Хочешь ли ты знать – научиться узнавать это?
Да! – Воскликнул мальчик.
- Хочешь ли ты научиться летать? – Спросила бабочка, снуя огромным радужным цветком среди искр.
- Да! – Воскликнул мальчик и даже не удивился тому – как легко ему было сейчас поверить исполнение самой несбыточной мечты.
- Хочешь ли ты сейчас попасть в сказку? – Бабочка закружилась вокруг мальчика.
- -Да! – Радостно воскликнул он, и рассмеялся.
Тут же со звоном распахнулось окно, свободу к новым просторам.
- Лети! – Воскликнула бабочка, вылетая в распахнутое окно. – Раскинь руки в стороны и лети!
Яркий вихрь радужных искр подхватил мальчика, поднимая в воздух, а затем ставя на подоконник.
Мальчик твёрдо встал на подоконник, шагнул к раскрытому окну и… Остановился. Открывшаяся его взгляду картина – огни фонарей и автомобильных фар далеко внизу, свет в окнах и далёкое мерцание звёзд высоко в тёмном небе – притягивала и, одновременно, пугала.
Наверное, бабочка увидела и поняла чувства мальчика. Она подлетела к нему.
- Тот, кто всем сердцем стремится к исполнению своей мечты, не должен бояться сделать к ней шаг, преодолеть себя. Многие люди так и не достигают своей мечты потому, что боятся. Боятся изменить себя, изменить что-то вокруг. Потому что привыкли. Не бойся менять и меняться.
- Но… Там высоко. – Мальчик покосился вниз и ухватился рукой за оконную раму, ощутив, как по сердцу тонкой холодной струйкой, похожей на небольшую, но очень ядовитую змею, скользнул страх. Искры вокруг заметались и начали тускнеть.
- Не бойся! Только ничего не бойся! – Воскликнула бабочка. Она снова затанцевала по комнате. – Страх – самый опасный враг мечты, он убивает её. Не давай страху убить мечту. Не бойся!
- Я не хочу, чтобы мечты умирали! – Крикнул мальчик с отчаянной решимостью. – Я хочу, чтобы они исполнялись!
Искры снова засияли, как лампочки на новогодней гирлянде, их хоровод снова подхватил мальчика.
- Лети! – Воскликнула бабочка.
Мальчик раскинул руку в стороны, зажмурился, подпрыгнул, делая шаг вперёд, и…
- Открой глаза, маленький мечтатель! – Услышал он рядом радостный переливчатый смех.
Открывать глаза было страшновато, но безумно интересно. И он решился. И не пожалел.
Навстречу ему проносились огромные рыбы, бабочки, цветы, кошки, дельфины, орлы – это мчались куда-то мириады сверкающих искр, принимающих то и дело те или иные формы. Они то взмывали ввысь, то будто ныряли, то кружились падающими листьями, или кружились вокруг мальчика; а искристы вихрь нёс его все дальше и дальше. И теперь, когда мальчику уже не было страшно, он начал внимательно оглядываться по сторонам. И начал замечать, что то от одной, то от другой фигуры отделялись россыпи искр и, отлетая, вспыхивали ярко-ярко, а затем пропадали. А на их месте уже загорались другие искры.
- Что это? Почему они исчезают? – Обратился мальчик к своей крылатой спутнице. Он был в восторге от всего, что видел. В том восторге, что бурлит, подобно газировке, заставляет смеяться до слез и плакать, в том, что окрыляет и поднимает ввысь.
Та засмеялась и засияла, переливаясь всеми цветами радуги.
- Это – искры желаний и мечтаний. Когда кто-то очень-очень чего-то захочет – в небесах вспыхивают искра его мечты; а когда он становится готовым к тому, чтобы желание исполнилось, искра желания отрывается от своей семьи и летит к тому, кто готов её принять. Вот смотри: видишь – вон та сияющая огненно-рыжая искра? Она сейчас полетит к маленькой девочке, которая очень-очень хочет собаку. А вон ту – светло-зелёную – призвал к жизни юноша, желающий учиться в музыкальной школе. А та – снежно-белая – принадлежит девушке, которая сильно болеет, но очень хочет поправиться.
- А откуда ты это знаешь? – Удивился мальчик.
Бабочка запереливалась, её крылья стали жемчужно-голубыми.
- Открой свою душу, прислушайся к своему сердцу – и ты тоже узнаешь.
- Но… Как это сделать? Ведь мои желания – это не их… Не тех, кто тоже о чем-то мечтает. А если прислушиваться к себе, тогда я смогу лишь узнать о своих самых искренних желаниях, но могу перепутать их с чужими. И тогда – не узнаю мечту другого человека, а… заменю её своей. – Мальчик растеряно посмотрел на свою попутчицу, а потом твёрдо покачал головой. – А так делать нельзя.
- Это верно. – Согласно помахала теперь уже ярко-алыми крыльями бабочка. – Хорошо, что ты понимаешь это. Но когда ты не только слушаешь сердце, но открываешь душу навстречу Миру – Мир говорит с тобой, ты слышишь его и понимаешь. И тогда ты не совершишь ошибку.
Мимо них пронеслось что-то большое и пушистое, словно облако. Мальчик оглянулся и увидел, что это – большой рыжий кот… с крыльями. В лапках у него был небольшой детский сачок для бабочек – ярко-жёлтый, и с этим сачком кот гнался за яркой искрой, растерянно мечущейся по небу, как перепуганная мышка, удирающая от погони.
- Что… Что это? Удивился мальчик и тут же вскрикнул испуганно и возмущённо. – Ой, смотри, он сейчас её поймает!
И в самом деле – взмах пушистых лап – и вот уже в сачке забилась, как птичка в клетке, зелёная искорка.
Отчего-то крылатая спутница не разделяла беспокойства мальчика. Наоборот – радостно рассмеялась. А затем, увидев недоумение на его лице, поспешила объяснить: - Дело в том, что в мире столько существ, и многие мечтают об одном и том же, что новорождённые искры нередко теряются и не могут сразу дорогу к тем, кому предназначены. Ловцы искр помогают им – ловят и отправляют по адресу.
В голове мальчика зароился яркий и торопливый хоровод самых разных мыслей. – Но ведь это же был кот, а не человек! – Воскликнул он.
- Конечно. – Чуть удивлённо подтвердила малиновая сейчас бабочка. – А ты думал – мечты могут быть только у людей? Вовсе нет. К примеру, этот ловец искр отловил и понёс исполняться мечту одного бродячего щенка, которому очень-очень хочется найти дом и хозяина. И этот ловец искр знает – кому именно и куда именно нести исполнения желания; несмотря на то, что это – мечта многих животных, которых называют домашними, но у кого нет дома.
- И.. Значит.. Это летающий кот… Открыл миру свою душу и вслушивается в своё сердце? – В голосе мальчика отчётливо послышались недоверчивые нотки.
Бабочка весело рассмеялась и согласно замерцала изумрудными крыльями.
- А ты… Тоже..? – Недоверчивости в голосе мальчика прибавилось; ведь трудно поверить, что у бабочки – пусть и такой большой – есть сердце и душа. Но все же он не стал продолжать, потому что это могло обидеть крылатую спутницу. А этого мальчику очень не хотелось.
Но та сама догадалась; рассмеялась, ничуть не обидевшись. – Тоже. У каждого в Мире есть душа и сердце, кто хочет дарить другим радость.
- А я… - Дыхание мальчика прервалось от волнения. – Я смогу?
- Конечно, сможешь. – Смеясь, бабочка замахала крыльями – каким-то особенным образом, осыпая маленького мечтателя снопами переливающихся искр. Его внезапно охватило чувство весёлой лёгкости и восторга, а ещё закружилась голова. Но страшно вовсе не было.
Вихрь снова завертел и понёс мальчика куда-то дальше, выше…
… И вот уже скоро мальчик снова стоял в своей комнате. Но теперь вся комната, казалось, стала совсем иной, словно вся осветилась улыбкой своего маленького хозяина, вновь готового дарить другим большие и малые, но очень нужные чудеса.



@темы: Проза, Сказки Барда

10:03 

ИГРОКИ И ПЕРСОНАЖИ

И то, что было,
И то, что не было,
И было – былями.
И было – небылью
И все, что все мы
Когда-то сделали –
Мы все запомним.
В круговорот.

Судьба закрутится
С чужими судьбами.
И будем судьями,
И вы осудите;
И жизнь остудится;
И что-то сбудется,
А что-то – скрутится
В забытый год.

Следы заметные
Тугими ветками
Отметят метками
Места заветные.
И ваши – темные,
И наши – светлые
И было также все
Наоборот.

Все было тайною,
Все было с нами, но
Чужими тайнами,
Воспоминаниями
В себе скрывали мы
Всех тех, кем стали бы
Всех тех, ко сталью был;
Мы до конца –

Стреляли, жгли ли нас,
Жизнь – повесть иль рассказ –
На год, на день, на час;
Мы с вами иль без нас;
Пылает иль угас
Огонь в душе сейчас;
На год на день, на час
Отдали в дар сердца.

@темы: Рифмой в строку

21:43 

ТКАЧИХА И ГОНЧАР

Разошлись плетенья нитей –
Ослабели и протерлись,
Крепость полотна не сдержат;
Ткани целою не быть.

Не строчить станку отныне;
Не гудеть, не петь и прялке;
Нитку новую свивая,
Не плясать веретену.

Разорвав покров священный
Тишины беззвездной ночи,
Звон раздался – о каменья
Раскололся мой кувшин.

Глина свежая не хочет
Становиться четкой формой,
Лишь под пальцами сминаясь;
Не горит в печи огонь.

Где же ты, моя Ткачиха,
Что узорные полотна –
С песней звонкой, как капели,
Иль сказаньем стародавним –
Выплетала день за днем?

Где же та, что мне рубашки
Ярким цветом вышивала
И с улыбкою дарила?
Где же ты, моя Швея?

Пламя не горит уж ровно;
Глина больше не послушна –
Ни посуда, ни игрушки
Не родятся под рукой.

@темы: По мотивам, Рифмой в строку

01:56 

ПУТЕШЕСТВИЕ МАЛЕНЬКОЙ ЗВЕЗДОЧКИ

Жила на свете маленькая звездочка. То есть, конечно, это только говорится так, что на свете. Ведь при дневном свете звезд не видно. Тем более, таких, какой была эта звездочка. Ведь свет солнца куда сильнее и ярче прочих светил.
Итак – высоко-высоко в далеких небесах жила маленькая звездочка. Всю свою жизнь она мечтала о том, как ее свет – пронзая черноту космоса – будет отмечать ее путь по небесам и станет заметен всем астрономам, и те внесут ее в реестр самых ярких звезд. Или, противясь черным тучам грозы и шторма, поведет ее свет большие корабли в бушующем море, помогая добраться до гостеприимного берега. Или будет дарить влюбленным свое таинственное очарование и создавать романтическую атмосферу.
Но, увы, звездочка была так мала, что терялась среди сияния и мерцания света больших звезд. И, когда они дружной семьей высыпали на темном бархате ночного неба, маленькая звездочка просто пропадала среди них. И от огорчения и грусти она начала тускнеть.
Так продолжалось много-много дней и месяцев, и звездочка совсем уже отчаялась, а от отчаяния почти погасла.
Однажды темной осенней ночью небо окутали огромные черные тучи. Они скрыли все звезды и луну, делая и без того темную ночь и вовсе непроглядной. И в этой непроглядной ночной темноте в густом лесу заблудилась маленькая девочка. Она гуляла поздно вечером и заплутала среди высоких деревьев, потеряв тропинку. И теперь горько плакала, дрожа от холода и страха. Ведь, кто знает – какие дикие звери водятся в лесу и могут напасть? И как скоро дома заметят, что девочка пропала, а затем – как долго будут ее искать? Потому и текли по щекам девочки горючие слезы, потому и сжимал маленькое сердце колючий холодный ужас отчаяния.
Высоко-высоко в темном тебе маленькая звездочка услышала далекий плач. Она хотела посмотреть – что там случилось? Но черные тучи продолжали плотно скрывать землю. И более крупные звезды не моги, да и не хотели спускаться.. И тогда маленькая звездочка протиснулась между тучами и стремительно понеслась вниз – все скорее и скорее. Сильный ветер сбивал ее с пути, но звездочка продолжала лететь. Космическое пространство кружило и путало ее, но звездочка не позволяла себе поддаться обману. В какой-то миг ей показалось, что она не летит, а падает, и вот-вот ударится об землю и разобьется на сотню или тысячу крохотных искорок, которые тут же погаснут. Но звездочка все еще слышала плач внизу, и, преодолев свой страх, продолжала лететь. «А вдруг я не долечу, не смогу найти того, кому нужна помощь, не смогу осветить дорогу» - одолевали сомнения маленькую звездочку. Но она гнала их прочь.
Наконец, она достигла верхушек деревьев – острых, как пик, и, ныряя между ветвями, полетела еще ниже, освещая дорогу своим неярким светом и разыскивая того, кто же тут плачет.
Темный лес тревожно и грозно гудел, шумел и шуршал, заглушая прочие звуки; и все же звездочка продолжала свой путь. И, чем больше становилась звездочка уверена в том, что справится, тем ярче она светила. Перепрыгивая с ветки на ветку, словно крошечная светящаяся птичка, звездочка, наконец, нашла плачущую девочку. И вот, подлетев к девочке, звездочка начала кружиться над ее головой, предлагая следовать за собой. И девочка пошла за ней. Звездочка чуть отлетала вперед, затем возвращалась, освещая дорогу. Затем и вовсе опустилась в протянутую к ней ладошку. Девочка к тому времени вовсе перестала плакать и лишь слегка шмыгала носом, топая вперед по дороге, которая вела к ее дому. Звездочка в девочкиной ладошке приятно грела, не давая больше замерзнуть, и разгоралась все больше и ярче. Свет ее не ослеплял, а тепло не обжигало; и вообще звездочка была похожа на пушистого цыпленка, который вдруг озарился изнутри мягким теплым светом.
Наконец лес кончился, и девочка увидела впереди дорогу, ведущую к ее городку, впереди светились окна домов. Обрадованная девочка побежала к дому. А маленькая звездочка, словно бабочка с цветка, вспорхнула с ее ладошки и полетела обратно в небо. И чем выше она поднималась, тем ярче разгоралась, становилась все крупнее.
И вот с тех самых пор сияет в небесной вышине большая яркая звезда. Она частенько глядит на землю, ища тех, кому нужны тепло и поддержка, а найдя, спускается вниз и помогает заблудившимся, отчаявшимся, замерзающим и одиноким. Оттого и зовут эту звезду – Звездой Надежды и Помощи.
А сама Звезда, бывшая когда-то маленькой слабой и неяркой звездочкой, невидной за прочими светилами, нередко вспоминает маленькую девочку, благодаря которой обрела уверенность в себе. И прилетает на землю, чтобы посветить в окошко и нашептать сказку уже детям бывшей маленькой девочки. Просто так, даже если ее не просят.



@темы: Лирика, Проза, Сказки Барда

00:07 

По Конгрегации

Ну, раз уже давно можно... И да - за это мне даже не стыдно. Хотя и фикрайтерство.

Лимерики:


Веселье на крови:


Старые записи:


Нецелевое использование:


Первый урок улицы:

@темы: По мотивам, Проза, Рифмой в строку

20:25 

СОЛОВЕЙ

Соловей жил в ветвях большого куста, растущего на берегу пруда. Соловей был невзрачен на вид – маленькая птичка с серо-зеленоватым оперением, которое так хорошо скрывает среди густой листвы от разного рода хищников – кошек, крупных хищных птиц и мальчишек, частенько желающих запустить камнем в безобидную пичугу просто так – озорства ради. Но днем, как уже было сказано, прятал родной куст, а ночью все мальчишки спали, кошки предпочитали охотиться на мышей поближе к человеческому жилью, а сов и других ночных хищников здесь не водилось.
Когда на землю опускалась ночь, соловей начинал свой концерт. Его переливчатая трель была похожа на тонкое хрупкое кружево, которое оставляет мороз на оконных стеклах, но было живым и теплым.
Соловей пел звонко и громко, и ему подпевали лягушки из пруда, кузнечики в траве, сам куст, где жил маленький певец, шелестел листвой. И соловей был рад этому; ведь он знал, что все живое поет по своему от всей души; и был благодарен и лягушкам, и кузнечику и кусту за их поддержку. Соловей знал, что своим пением они дарят немного иную, но тоже красивую нотку его пению
В гнезде на кусте соловей жил не один, а с женой. А еще – сначала в гнезде лежали пять крохотных зеленовато-коричневых яичка, а после из них вывелись птенцы. Весь день малыши пищали, требуя еды, и мать с отцом целый день носили им всяких мошек, букашек и жучков. Трудно приходилось соловью. Ведь нелегко весь день искать пропитание птенцам, а ночью – петь. Очень уставал бедный соловей, но все же не бросал своих ночных концертов. Ведь его пение дарило ночи красоту, а обитателям окрестностей – радость.
Однажды, уже под вечер, когда солнце уже начинало клониться к горизонту, соловей в поисках пищу для своих детей улетел довольно далеко от родного куста. Порхая низко над землей, он увидел копошащихся в траве насекомых. Слетел соловей на землю… и тут же попался в силок. Люди, поймавшие крылатого певца, посадили его в клетку и отвезли в дом, где жил один мальчик. Мальчик был очень болен и не мог ходить. Каждую ночь он слушал соловья, доносившееся от пруда, и горько плакал от того, что не может прийти на берег пруда и послушать соловья поближе. И тогда отец мальчика решил поймать соловья и принести сыну. Он надеялся, что тога мальчик перестанет плакать и поправится.
Клетку с птицей поставили на подоконник в комнате мальчика, насыпали в кормушку самый лучший корм, налили в поилку чистой воды. Но соловей тосковал по свободе, по свежему ветру, по солнечным лучам, плеску воды пруда, по своему кусту и гнезду, жене и детям. Даже по звонким и громким лягушкам и кузнечикам – и то скучал, ведь они были его друзьями. И потому не притрагивался соловей ни к корму, ни к воде. Сидел в углу клетки и, нахохлившись, молчал. С грустью смотрел на все это заболевший мальчик, а потом сказал родителям: - Отпустите соловья на волю, обратно, где он жил. Я не хочу, чтобы он умер в клетке.
Родители уже и сами видели, что не радость они принесли в дом, а надвигающуюся беду. Взяли они клетку с соловьем и отвезли обратно на то же место, где поймали. Открыли дверцу клетки, а сами отошли в сторонку. Хотели они убедиться, что будет с птицей все в порядке – что не съест ослабевшего соловья ни кошка, ни ворона, ни какой другой хищник.
Соловей же почувствовал, как легонько касается его перьев ветерок, услышал, как поют знакомые дневные птицы и тихо плещет в свои берега пруд, как шелестит листва родных кустов. Сначала он просто приподнял голову, потом – крылья, а затем выпорхнул из клетки. Потом же и вовсе взлетел на нижнюю ветку ближайшего куста. Огляделся по сторонам, принялся склевывать с листьев и коры каких-то букашек, а, набравшись сил, и вовсе полетел к родному гнезду.
И в ту же ночь заболевший мальчик вновь услышал далекую, но очень звонкую песню соловья, которому подпевали лягушки и кузнечики.
А через какое-то время мальчик поправился, и родители привезли его на берег того пруда. И соловей, увидев того, кому был обязан своим освобождением, подлетел к мальчику, сел ему на плечо, вовсе не боясь, и запел. Несмотря на то, что вовсе не вечер и не ночь стояли на земле, а яркий солнечный день. Но только песней мог отблагодарить соловей своего освободителя. И маленький крылатый певец старался изо всех сил, и трель его летела к небу, будто подброшенный вверх бубенец, словно водяные брызги, в которых вспыхивают все оттенки радуги. И все лето после этого пел по ночам соловей, а мальчик стоял каждую ночь у окна и слушал.
Осенью же улетела семья соловьев в теплые края, смолкли трели, опустело гнездо. Облетел куст, замолчали кузнечики и лягушки. Но мальчик знал, что как только придет тепло, станет греть солнце – вновь зазеленеет куст, вернутся в свой дом птицы. И снова зазвучат над прудом соловьиные трели.

изображение

@темы: Проза, О природе, Сказки Барда

19:50 

МУЗЫКА С БАШНИ НА ГОРЕ

Солнце уже давно закатилось за горизонт, и теперь на небе сияли крупные звезды. Они были похожи не на искры даже, а на большие светящиеся бусины, которыми расшит темно-синий плащ неба. Они вспыхивали одна за одной, будто повинуясь какому-то неведомому волшебству, которое летело по ветру вместе с музыкой, звучавшей из темноты. Эта музыка, казалось, взлетала в самые высокие небеса, рассеиваясь там звездами, падала далеко-далеко вниз, рассыпаясь сверкающей росой по травинкам и лепесткам цветов, листьям деревьев, еловым и сосновым иголкам, полным терпким хвойным ароматом. Музыка застывала, и разбивалась тысячами ледяных осколочков о скалу, возвышающуюся посреди густого леса. И ветер, и скала, и лес, и небо со всеми миллионами звезд, казалось, подхватывали музыку, и вплетали в нее свое звучание. Музыка казалась воздухом, который пило все живое и неживое в мире: вот смолкни она – и все сразу погибнет, перестанет существовать.
Волны звуков вздымались к подножию скалы, поднимались выше и выше – к основанию стоящей на скале башни. И, одновременно, вырывались из небольшого башенного узкого окошка. Точнее – с небольшого балкона, охватывающего окно. На балконе стоял худощавый высокий человек. Глаза его были закрыты, голова слегка склонена. Тонкие пальцы правой руки крепко сжимали светлый, почти сияющий в ночной темноте смычок. Из-под него и лились чудесные звуки, охватывающие все вокруг. Музыка – как живительная вода; музыка – как свежий ветер; музыка – будто освещающее и согревающее пламя; музыка – как дыхание самой природы. Музыканту казалось, что он сгорает, плывет, взмывает ввысь, растворяется в этих звуках. Он раскинул руки и, не открывая глаз, шагнул низкому ограждению балкона, ожидая, что будет подхвачен и увлечен дивными звуками.
Однако ветер легко, но сильно надавил на грудь скрипача, почти вталкивая его в раскрытую распахнутую дверь – в комнату. Скрипач растерянно и недоуменно раскрыл глаза. Тонкие сильные пальцы крепко сжимали гриф замолчавшей скрипки и смычок, словно удерживая от горячих и страстных объятий двух влюбленных. Тихо покачивалась от легкого дуновения ветерка оконная занавеска.
А за окном – в алеющем небе – медленно и торжественно поднималось солнце. Наступало утро. Ночное чудо закончилось. Но музыкант знал, что как только солнце пройдет дневной путь и вновь скроется за горизонтом – снова вернется то, что наполняет его – ночного скрипача – жизнь красками. Вернется ночь и вернется музыка.
Скрипач аккуратно уложил скрипку и смычок на черный бархат футляра, загасил свечи и снова вышел на балкон – встречать рассвет.

изображение

@темы: Проза, Лирика, Сказки Барда

22:38 

ЧАСОВЩИК

На окруженном со всех сторон лесом, возвышающимся над городком, лежащим у его подножья, крутом холме стоял замок. Старый, покрытый мхом и оплетенный старым вьюном, он казался древним заброшенным стариком. Не жил в замке ни король, ни печальный принц, ни злая королева, ни заточенная принцесса. Во всех комнатах - и больших и малых, и в чуланах, и в кладовках; и в подвалах и в высоких башнях, и даже на чердаке - везде и всюду, тикали часы. Они были очень разные. И большие - напольные, и поменьше, висящие на стенах. У каждых часов был свой бой и свой характер. Одни в своем круглом корпусе коричневого лакированного дерева, с длинными "усами"-стрелками и басовитым хриплым боем были похожи на магистра ратуши. Другие строгие и чопорные - в длинном квадратном черном футляре, с сухим, словно кашляющим боем, походили на пастора. Были тут и кокетливые, словно барышня-модница, часы с узорами на корпусе, с маятником, похожим на большую ракушку. А вершину часов венчал домик, откуда выскакивала каждый час кукушка. И часы в форме кошки. Когда они тикали, то глаза кошки поворачивались то влево, то вправо. А вместо боя каждые полчаса часы-кошка мяукали. На чердаке жили часы, похожие на маленького серого домовичка. Они тикали совсем тихо и вместо того, чтобы звонить, только тихо шипели. Были в замке и часы-непоседы. То в большой светлой башне, то в кухне, то в зале, то в разных комнатах попадались одни и те же часы с большой широкополой ярко-синей шляпой на "макушке", переливистым, словно детский смех, звоном и характером непоседливого мальчишки-сорванца. В том, что это точно одни и те же часы, можно было убедиться по небольшому, но видному сколу на шляпе и синему, будто чернильное, пятну возле цифры 3. На главной башне замка, под "козырьком" громко и четко, словно выговаривая команды, висели старые часы-"солдат-ветеран" - с потрескавшимся стеклом и корпусом, с чуть уже поржавевшими стрелками, словно двумя крохотными шпагами. "солдат-ветеран" звонил отрывисто каждые четверть часа, будто докладывал: "Все спокойно".
Кроме часов в замке обитали большие серые крысы, шныряющие из одного угла в другой и боящиеся трех местных кошек - дымчато-серую, черную, как ночь в подвале, и большую пушистую рыжую. У крыс с кошками велась извечная война. Кошки проводили еженощные рейды по отлову врага, но того было больше. Поэтому война велась с переменным успехом. По углам замка под потолком плели кружева большие белые мохнатые пауки с черными полосами на головах и красными узорами на спинах. Это были самые тихие, самые незаметные обитатели. А еще на чердаке замка, вместе с часами-"домовичком" жил ветерок. Он был озорной весельчак и очень любил петь и играть в прятки. Пауки сердились, когда он качал их паутину, крысы - когда он приносил их запах кошкам. И только кошки были рады играть с ветерком в салочки и догонялки клубками пыли, занавесками и просто каким-нибудь мусором.
И жил в замке один-единственный человек. Своей семенящей походкой и длинным носом он был похож на крыс, густыми длинными волосами, где седина мешалась с чернотой - на кошек, а неслышностью движений и длинными тонкими пальцами - на пауков. Каждое утро, когда солнце поднималось из-за горизонта, и каждый вечер, когда наступала темнота, он сновал по лестницам замка, заглядывал в каждую комнату, что-то тихо бормотал и напевал себе под нос. Он разговаривал с часами, смазывал их, подтягивал гирьки, смазывал, если они начинали хрипеть или отставать.
- Доброе утро, господин пастор. - Говорил он длинным черным часам. - Хорошее сегодня утро, а Вы все ворчите.
- Славного денечка, красавица. - И вытирал пыль на стекле часов-"кокетки".
- Снова ты удрал, озорник ты эдакий. - Ворчал часовщик и уносил часы с синей шляпой из кухни или с чердака в комнату.
Выйдя из замка, часовщик приставлял к стене лесенку, и насвистывая какой-то старинный марш, лез смазывать "ветерана". - Что, дружище, старость - не радость? Опять скрипим да хрипим? - сочувственно говорил он часам.
- Вечера доброго, магистр. Время уж позднее, чего Вы разворчались-то? - обращался часовщик к пузатым часам, подправляя гирьку.
- Эх, тебя бы в помощь на войну с крысами. - Смешливо вздыхал, вытирая паутину с кошачьего носа на часах.
На стене большого зала висели совсем уж необычные часы. В то время, когда другие били и звонили, эти играли мелодичную песенку, а из дверец выходили и кружились в танце различные деревянные фигурки. Были тут и кавалеры в шляпах с перьями, и дамы в пышных платьях, собаки и кошки, поднявшиеся на задние лапы. Иногда фигурки менялись местами, появлялись новые. За этими часами человек наблюдал чаще всего, следил, чтобы ни одна пылинка не попала в сложный механизм, подкручивал пружинки и чистил фигурки крохотной щеточкой.
Днем часовщик пропадал в крохотной комнатке, где чистил детали старых часов, собирал новые, вырезал из дерева фигурки и части украшений. И всегда и все делал сам. Он не торговал с людьми из городка у подножья холма, не ходил в лес ни на охоту, ни за ягодами-грибами, ни за дровами. Но каждое утро и каждый вечер из печной трубы поднимался дымок, своим ароматом говорящий, что в замке что-то готовят; а каждый вечер в окнах замка был виден свет множества свечей.
Как часовщик не ходил в город, так и никто из горожан не поднимался на холм и не заходил в замок. Даже любопытные по своей природе дети, даже самые отчаянные и любознательные храбрецы. И было это не потому, что люди боялись, не потому, что был на это какой-то запрет. Люди вели себя так, словно над ними и не возвышается каменная громада старого замка, а часовщик - словно он и не знал о существовании городка. И только порой - когда в городке кто-то умирал - все часы в замке звонили ровно в полночь все разом, а наутро где-нибудь в комнате, кухне, зале - появлялся новый тикающий обитатель. А тогда, когда часовщик с огорченным вздохом снимал со стены совсем уж поломанные и не подлежащие починке часы - в городке останавливалось чье-то сердце.


изображение

@темы: Проза, Сказки Барда

14:44 

ЖИЗНЬ БУМАЖНОГО ЛИСТКА

Жил на свете бумажный листок. Белый-белый, словно свежевыпавший снег, чистый-чистый, как только выстиранная простыня. Настолько белым, чистым и пустым он был, что была ему его жизнь пуста и скучна. Жил бумажный листок на столе, рядом с пеналом, в котором жили ручки и карандаши, а так же ластик. А еще стояла на столе красивая тяжелая чернильница, полная синих чернил. Как мечтал листок, чтобы одна из перьевых ручек набрала в себя чернил и начертила на его белизне какой-нибудь узор! Или братцы-карандаши постарались и оставили листике красивый рисунок! Но и ручки и карандаши маялись без дела и скучали, совсем обленившись. Сколько не просил их листок, они лишь отвечали, что не могут работать без твердой руки. А твердая рука все не появлялась и не появлялась.
А рядом со столом висела полка, где расположились книги. Иногда они оказывались на столе, и порой даже раскрытые; и так листок узнал, что книги полны волшебства. В одних были красивые картинки, диковинных, животных, вещи, человека… В других было рассказано про далекие страны и путешествия, разные истории. В третьих были написаны умные формулы, цифры и расчёты… А еще – книги были родственниками бумажного листка. Как же он завидовал своим родичам-книгам! Ведь в них было столько интересного, столько знаний; их брали с полки те, у кого была твердая рука; с ними общались, и книги делились своими знаниями.
- Глупый ты глупый, - откликнулся однажды на сетования бумажного листка энциклопедический том. На его обложке были изображены круги, квадраты и волнистые линии, а рассказывал он про непонятную, но оттого еще более притягательную «геометрию». – Мы говорим лишь о том, что в нас есть, не в силах изменить ни словечка, ни запятой. Сначала это интересно, но потом наскучивает и вгоняет в тоску и уныние. Особенно если то, о чем мы рассказываем, надоедает, или перестает быть нужным. И тогда нас забывают, и мы стоим на полке подолгу. Ты же бел и чист, и тебе еще предстоит познать радость обновления знанием.
- На тебе что-нибудь нарисуют или напишут что-нибудь, и ты перестанешь быть интересным и нужным. – Влезла в разговор толстая книга с крупным названием «Философия» на обложке. Это была настолько серьезная и суровая книга, что кроме названия и, охватывавшего его узора, на обложке не было нарисовано ничего больше. Правда – буквы и узор были очень красивыми!
- Ты не права. – мягко опровергла «философию» совсем уж скромная темно-синяя книга с не менее скромными буквами надписи «Библия». – Если на нем напишут что-то важное, то потом будут перечитывать не раз, не два и не десять даже.
Книги спорили, ведь им было скучно, а листок мечтал. Мечтал, что на нем появятся буквы и рисунки. Правда, иногда по ночам ему снились кошмары: будто твердая рука сминает его в комок и выбрасывает неизвестно куда. Ощущения от того, что его сминают, бывало ужасным, болезненным. Хуже были только кошмары о том, что его берут жесткими пальцами и разрывают – пополам, потом еще и еще на много кусочков. И тогда бумажный листок просыпался, всхлипывал и дрожал, словно осенний лист на ветру. Но кошмары снились редко, чаще – что рука берет ручку или карандаш и начинает водить по листку; и тогда на поверхности возникают необычные узоры, схемы, буквы. Бумажный листок не знал – каково это – ощущать на себе прикосновение пера или карандаша, но ему казалось, что это очень приятно.
Этот вечер не отличался ничем от многих других: листок уговаривал ручки и карандаши изобразить на нем что-нибудь, те отказывались; одну книгу из книг сняли с полки и унесли. Надо сказать, что на вопросы – «а что там вне комнаты?» книги никогда не отвечали прямо. Иногда только говорили: «Люди», и ничего больше. Но книги всегда возвращались, поэтому никого не пугало, что их уносили. А однажды старый «Словарь иностранных слов», у которого были мятые страницы, и даже пара порванных листов и рассыпающаяся обложка, вернулся заклеенный и с новым твердым корешком. На вопрос: «Что произошло?» он ответил обычным коротким словом: «Люди» и больше ничего не говорил. Хотя сегодня это короткое слово прозвучало не только с гордостью, но и с благодарностью.
Итак, книгу с названием «Биография Тамерлана» унесли, листок так и не уговорил никого из пишуще-рисующей братии поработать с ним. Наступил вечер, за ним подкралась ночь. Комната уснула. Никто не заметил, как в приоткрытую дверь проскользнула неслышная тень. Сначала она вспрыгнула на подоконник и надолго застыла. А затем одним размашистым рывком переместилась на стол, толкнув при этом почтенную чернильницу. Та приглушенно булькнула, звякнула и с глухим стуком повалилась набок. Колпачок откинулся, и часть содержимого чернильницы – прекрасные синие чернила – выплеснулись на чистый белоснежный лист бумаги. Так что пробуждение всех, кто обитал на столе и рядом, было довольно шумным, а для листка бумаги оказалось еще и весьма неприятным. Он так мечтал, чтобы на нем что-нибудь изобразили! А теперь его репутация вместе с чистотой и белизной были подмочены и запятнаны. «Что же это? Как же это? Что же мне теперь делать? Как теперь жить?» - Потеряно вопрошает бумажный листок. Но все молчат, отворачиваясь или делая вид, что ничего не слышат и не знают. Даже дружок-ластик только молча вздыхает. Бумажный листок понял, что его жизнь кончилась, толком и не начавшись. Никогда не нарисуют на нем красивую картинку, не напишут умных формул, увлекательного рассказа о далеких странах, даже важного и нужного письма, и то ему не достанется, даже коротенькой записки в несколько слов. Листок готов был разрыдаться самыми горькими слезами. Да он бы и расплакался, если бы умел. Но он был всего-навсего листком бумаги.
За окном посветлело. Это означало, что наступило утро и, возможно, в комнате произойдут какие-то изменения. Как же бумажный листок не хотел этого утра! Он даже закрыл глаза, чтобы не видеть восходящего солнца. Но что солнцу до желаний и страхов какого-то листа бумаги, о котором даже не знает? Могучее светило, которое для вселенной было крохотной крупинкой, а для нескольких небесных тел – самым великим – поднялось над землей, озаряя ее и согревая. И ни задернутая с одной стороны занавеска ни затянувшие небосвод тучи, принесшие стук дождя по стеклу, не могли отменить того факта, что наступил день.
Отворилась дверь, и на пороге появился силуэт. Человек. Он всегда возникал в дверях вот так, неожиданно; и все-таки всегда все успевало затихнуть, даже если до этого между обитателями стола и полки шла бурная дискуссия. Теперь же в комнате стояла почти мертвая тишина. Никто не смел даже кинуть взгляд на несчастный листок. А тот лежал ни жив ни мертв, думая: «Вот теперь все будет так, как в кошмарах снилось – или выбросят или порвут.» Человек подошел к столу. Если бы листок мог – он бы побелел от страха еще больше даже под большим чернильным пятном. Твердая рука легла на листок. Как же он мечтал об этом прежде! И в каком ужасе был теперь. Рука поднялась, держа листок. И он завис в воздухе, мысленно крепко зажмурившись и замерев в ожидании скорого и жуткого решения своей судьбы.
Подержав листок немного, его вынесли из комнаты. Листок на время даже забыл свой страх, пребывая в безмерном удивлении: ведь он не книга, ничего интересного в нем не было! Некоторое время листок почти болтался в воздухе, а рука крепко держала его за бок, не позволяя упасть. Потом он ощутил другое прикосновение – тоже рука, но меньше и легче. А затем начало происходить что-то совсем невообразимое. Что такое ветер, листок знал. Знал и опасался, ведь порой тот врывался в комнату и заставлял дрожать страницы книг да и сам листок; и только то, что, что его удерживала за краешек тяжелая чернильница, не давало сорваться со стола. А теперь ветер был вокруг. И он не казался уже таким страшным. Да и рука держала крепко. Точнее – две руки. Они держали и делали с листком что-то, чего он поначалу не понимал. Было немного больно, но его не мяли и не рвали… Складывали. Только спустя несколько секунд листок понял – что с ним делали. Складывали из него… что-то. Аккуратно и старательно, чтобы не порвать даже случайно. Листок затаил дыхание. Но теперь уже не только и не столько от страха, а больше – в жутковатом, но сладком ожидании и предчувствии чего-то необычного. Того, может быть, чего он неосознанно ждал и жаждал всю свою недолгую жизнь.
Вот одна рука отстранилась, и бумажный листок осознал, что он уже больше не листок, а что-то иное. В этом чем-то осталась основа – «душа» листка с его мечтами, с тем, что было бумагой; но вот форма… Теперь оно не ждало надписей и рисунков, а рвалось куда-то вперед.
Рука опустилась, и бывший бумажный листок оказался в воде. Но это не напугало его, а наоборот. Вода подхватила бумажный кораблик и повлекла за собой; вперед к неведомому, к приключениям и неведомым странам, о которых рассказывалось в книгах, оставшихся в комнате. И от этого захватывало дух; бумажная душа кораблика пела от восторга.

изображение

@темы: Проза, Сказки Барда

20:51 

Блок "Нынешний" (интернетно-реальный) (от 36 до...)

ВЕЧЕРНИЙ РАЗГОВОР
Алое пятно на белой скатерти,
В воздухе дымок пороховой.
Юноша, сегодня очень кстати Вы,
Проходите, выпейте со мной.

Вы бледны и, кажется, взволнованы?
Пахнет порохом? Да, я стреляю в крыс.
Так, со скуки. Мысли словно скованы.
На столе – перо и чистый лист.

В хрустале бокальном отражается
Отблеск четырех оплывших свеч.
Что? Какая глупость. Не в чем каяться.
Да и в жизни нечего беречь.

Я не сожалею о случившемся,
Не грущу о том, что не сбылось.
Горевать не стану о забывшемся,
Не объединю, что стало врозь.

Жалость и сочувствие неведомы,
Так же, как любовь, вина и страх.
Я любовью, как и смертью предан был.
Реки крови на моих руках.

Мне не нужно Вашей детской жалости,
Гнев же Ваш мне кажется смешным.
Разве что… Не откажите в малости –
Дайте умереть мне не седым.

Свечи вновь огнем веселым пенятся,
И в бокалы льется сок вина.
Жизнь в сто раз, мой мальчик, больше ценится,
Если выпил ты ее до дна.

ДРУГАЯ АЛЬТЕРНАТИВА
Смех безумной гитары под пальцами,
Равнодушный пронзительный взгляд.
Смерть моя между скалами прячется.
И, признаться, я этому рад.

Только ждать. Ну да что тут поделаешь?
Ветер песню еще не допел.
На гербе была ласточка белая,
А потом черный ворон взлетел.

Кто-то бросит в злобном бессилии:
- Вечно против. Не совестно ль Вам?
Шпаги взмах словно черными крыльями.
Нет, не против – навстречу ветрам.

Не понять им – гусям нелетающим,
Тем, кто выстудил севером кровь,
Как сгорать в своей крови пожарище,
В лабиринте метаясь из снов.

В пекле битвы, в любовном сражении
Каждый раз выгорая дотла,
Я ищу в зеркалах отражении
Хоть немного простого тепла.

Под руками струны послушные –
Злой отчаянный перебор.
Что застыли, северный юноша?
Не для Вас этот муторный вздор.

Нет занятья в жизни бесцельнее,
Чем о прошлом тоскливо жалеть.
«Кровь» в бокале поистине ценная –
В глубине ее прячется смерть.

Крылья черные, волосы черные,
И сапфировый пристальный взгляд.
Скалы плачут, на смерть обреченные.
Улетает мой ворон в Закат.

ВОРОН
Как росчерк шпаги улыбка дерзкая,
Злой и веселый пронзительный взгляд.
В жизни моей нет прошлому места.
Нет смысла хоть раз оглянуться назад.

Зачем вспоминать, что прежде было?
Потери оплакивать – слабых удел.
Ворон расправил черные крылья,
Споря с ветрами, в небо взлетел.

ОГОНЬ И ВЕТЕР
Синее небо, алый закат,
Черные крылья ветра теребят.

Рыжие всполохи в гриве коня
В алые дали с собою манят.

Бьются копыта о мерзлую твердь,
Пламени хочется в небо взлететь.

Дух беспокойный гонит вперед.
Сердце отважное подвига ждет.

Стоит ли, право, о чем-то жалеть?
Жизнь – лишь забава, так же, как смерть.

Нет слова «завтра» нет и «потом».
Здесь и сейчас мы с тобою живем.

ПРОЩАНИЕ С ДРУГОМ
Завтра выпадет снег,
А теперь – бездорожье.
Кони месят копытами грязь.
Ты б вернулся навек…
Только вот невозможно –
Снова нитка дорог расплелась.

Что-то манит на юг,
Что-то тянет на запад,
А одна из тропинок – в Закат.
Ты вернешься, мой друг,
Пусть не скоро, не завтра.
Я ловлю твой внимательный взгляд

И опять ты уйдешь
В эту стылую осень,
По дорогам, что в дали манят.
По земле хлещет дождь.
Кони молний уносят
Беспокойного сына огня.

ПАМЯТЬ О РОДИНЕ
Цветут гранаты по весне
Тревожным рыже-алым цветом
В преддверии жары и лета.
А я совсем забыл об этом,
Я потерялся на войне.

В холодном северном краю,
Средь гор и каменных строений,
Где нету места для сомненья,
Где лишь команды и сраженья,
Я душу потерял свою.

ДОВЕРЬЕ ДИКОГО
Шаг за шагом, осторожно,
Словно дикий зверь.
Подойдешь, посмотришь: «Можно?»
Можно. Только верь.

В то, что больше не ударят,
Что тепло руки
Навсегда тебя избавит
От глухой тоски.

Что растопит жаром сердца
Пустоту в груди.
Будет все. Ты лишь доверься.
И… Не уходи.

ПАУЧЬЕ
Ты спасаешь меня от рассвета,
Ты спасаешь меня от заката.
Я пойду за тобой на край света,
Заслоню собою – так надо.

Нам с тобою тот сад как награда –
Полный яблонь дурманящих цветом.
Я отравлен тобой, как закатом.
Болен я тобой, как рассветом.

ДОВЕРЬЕ
Доверься. Раскрой ладонь.
Я поведу тебя в небо.
Белый крылатый конь
Нас унесет. Нет, не в небыль.

Небыль почти что ведь смерть.
Или, страшнее - забвенье.
Нам надо много успеть.
Слышится сердца биенье.

Нас унесет белый конь.
В мир, где нет страха и боли.
Просто раскрой ладонь
Позволь мне остаться с тобою.

Проводником твоим быть.
Крепкой надежной опорой.
Силу свою подарить.
Только поверь мне... попробуй.

ЦЕНА В МЕДНЫЙ ГРОШ
Медный грош – разменная монета –
Только часть монеты золотой.
И с тобою разменяли лето
Мы на то, что сбудется зимой.

Вешний сад, что яблоней был полон,
Свежих трав, цветущих тополей,
Был развеян сотней ветра стонов
И осенних ледяных дождей.

Сон и жизнь заменены бессмертьем
Самый безответственный размен.
Крови ток серебряный – на сердце,
Что любви не требует взамен.

Только память да тепло улыбки
Остаются, их я не отдам.
Ты прости мне все мои ошибки.
Исправлять их буду я уж сам.

Лишь прости. Мне больше и не надо.
Ни о чем потом не попрошу.
И, поймав тревожный отблеск взгляда,
Улыбнусь и глаз не опущу.

В ПОЛШАГЕ ДО ВЕСНЫ
В полшаге до весны
Орут грачи дурные;
Закат кроваво-ал –
Плащ божества войны.
И кони мчатся в даль –
Свободные, шальные.
И бьет вино в бокал
В полшаге до весны.

Мой собеседник пьян.
Он весело смеется,
Скрывая смехом боль.
Но не смешон обман.
Мы оба знаем – ложь
Ему не удается.
Но он играет роль –
Мой собеседник пьян.

И долгий разговор.
В бокалах гаснет вечер.
Лампады тысяч звезд
Сплетаются в узор.
Но тихий жизни ход
Почти что не замечен.
Весь интерес – вино
И долгий разговор.

В полшаге до весны
Рассыплются в осколки,
Развеются как дым
Безрадостные сны,
Тревога и печаль;
И мы уснем надолго,
Оставив жизнь иным
В полшаге до весны.

МЕТАМОРФОЗЫ
Раскрой ладони
И ты увидишь,
Как солнца лучик,
Ростком пробившись,
В них расцветает
Багровой розой,

Чьи лепестки,
Опадая тут же,
Взметнутся к небу
Кровавым снегом,
Что поднят вихрем
От крыл орлиных.

Орлана крылья
Просторы стелют –
Пустыни, степи;
И путь ложится
Строкою к строчке
На лист тетрадный.

Из той бумаги
Сложи кораблик,
Пусти по волнам,
Чтобы уплыли
Цветок из крови,
И снег с орланом.

И только память
Себе оставит
Как драгоценность
Дороже жизни –
Ладони с солнцем.

СЛОВА
Словно из раны кровь –
Рвутся прочь из груди
Сотни ненужных слов.
Просто сказать – «Прости».

Просто сказать – «Люблю»,
«Ты моя жизнь, мой свет»,
Просто – «Я все стерплю».
Лжи в этих фразах нет.

Но только в них – пустота –
Сердца глубин не вложить.
Не прозвучать никогда
Смеси из правды и лжи.

НЕКРОМАНТИЯ
Тот, кто идет последним,
Следует за звездой.
Мы без приказа последуем
Прежние – за тобой.

В бой поведешь ли рати
Или на мирный труд,
Прошлых времен солдаты
Беспрекословно пойдут.

На поле битвы иль пашни.
Мыслию лишь позови,
Именем дней вчерашних,
Именем вечной любви.

ОСЕННИЙ
- Я, знаешь, стартую в осень.
-Что ж, доброй дороги. Лети.
Листьев звенящая проседь,
Яркой окраски дожди,

Блеск фонарей в темных лужах –
Пусть это будет с тобой.
Тебе это все сейчас нужно.
А я подожду… Зимой

Встречу тебя теплым пледом,
Кружкой глинта горячей.
Шепну, будто между делом:
- Спасибо тебе, мой мальчик.

За то, что ты снова со мною.
За то, что было и не было.
Знаешь, потом – весною –
Я вновь отпущу тебя в небо.
(Special for my orange boy)


ДОМ
Все те, о ком я мог бы спеть –
Так, между делом,
Уйти успели, улететь
За снов пределы.

Не всем, кто просьбу произнес,
Дары давались.
Все было будто не всерьез –
Мы расставались.

И гнали мысли прочь о том,
Что ночью этой
В последний раз мы вместе ждем
Приход рассвета.


* * *
Чего тебе надо,
Рыжее счастье мое?
Ты словно награда,
Ты словно клинка острие.

Ты – теплое солнце,
Жестокое пламя огня.
Ты ярко смеешься,
Иль болью сжигаешь меня.

Вечно в сомненьях,
Вечно с собою в бою.
Вечным томленьем
Душу сжигаешь свою.

Всполохи счастья,
Злости взрыв-полоса.
Даже в ненастье
Рвешься стрелой в небеса.

Может и жаждешь,
Но не имеешь покой.
Воин бумажный –
Вечно ты в битве с собой.


ОСЕННИЕ ПОЛЕТЫ
Меняет осень свой наряд
От малахита к янтарю
С рубином, пламенем горят
Дни прошлые. По сентябрю

По небу, листьям, фонарям
В осколках луж, ты мчишься вдаль.
Никто не ищет по следам,
Тебе ни на волос не жаль
Что оставляешь позади
Все в прошлом, зеркало разбив
Упрямой памяти. В груди
Задорный крутится мотив.

И ты, поддавшись всем ветрам,
И Госпожи услышав Зов,
Бросаешь мир ко всем чертям.
Уходишь в миф осенних снов.


ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ
Дорита Эстрелия, я очень рад
Вас провести вновь в этот сад.
Исполнить возлюбленной каждый каприз –
Это ль не счастье, приятный сюрприз.
Балладу для Вас сочинить иль сонет?
Разве смогу сказать «Нет»?
Темная комната, мы лишь вдвоем…
Шкурой опасность чуять, как днем.
Так вот он, эрэа, Ваш «чудный» секрет?
Мне он не нравится, нет.

Мило, эрэа, парк в летнем цвету,
Двое влюбленных на тонком мосту…
Это не то, чтобы очень свежо,
Но мило и хорошо.
Право, сударыня, Ваш котильон
Впишет в манеры новый закон.
Что? Мне остаться у Вас на банкет?
А почему бы и нет.

Ваше величество… Да, Катари.
С Вами скучать от темна до зари,
Слушать Ваш новый печальный сонет…
Вот уж, простите, нет.

О, баронесса, Вы нарасхват.
Все кавалеры о Вас говорят.
Впрочем, позвольте и мне, милый друг,
Скрасить у Вас досуг.
Король, королева, война, этикет…
Сил моих больше уж нет.

Дора Судьба, я, право, польщен
Вашим вниманием и удивлен –
Чем же его я так заслужил?
Только ли тем – как я жил?
Вас пригласить на менуэт?
Не смею сказать – «Нет».

О, Синеглазая Дора моя.
Та, чьим слугой был всегда я.
Войны, дуэли – Ваш каждый каприз
Будет исполнен даже на бис.
Лишь пожелайте, Дора моя.
Жертву лишь выберу я.
Любую балладу или сонет –
Все в Вашу честь. С Вами встать в менуэт?
Ну, уж простите – НЕТ!

ДУРАК…
В переулках площадей и лестниц
Нас судьба-проказница свела..
Видно, ей казалось интересным.
Развлекаться так она могла.

Ты сжимал большую стопку книжек,
Хмурил брови – изумленно так.
Чем же не Крапивинский мальчишка?
Я тогда подумал: «Вот дурак.

В этом мире - грязи, боли, денег
Для таких героев места нет».
Я тебя толкнул тогда – намеренно.
Ты лишь улыбнулся мне в ответ.

И кивнул, как старому знакомцу –
Так светло, что захватило дух.
Тут же хмари неба блики солнца
Озарили радостно и вдруг.

А потом в каком-то детском парке
Я тебя случайно повстречал.
Было шумно, весело и ярко.
Ты смеялся громко и кричал.

На качелях к небесам взлетая,
Хохотал заливисто ты так,
Что с пути свернула птичья стая.
Снова я подумал: «Вот дурак».

Я узнал – где жил ты и учился,
Увлекался чем и с кем дружил.
Только к дружбе вовсе не стремился.
В этом осторожен очень был.

Очень редко провожал тебя на пары,
Только издали, чтоб не заметно так.
И на все твои ошибки и удары
Неизменно фыркал: «Вот дурак».

А потом – машина у подъезда,
И толпа зареванных людей.
Медицина оказалась бесполезной.
У меня с тех пор нет веры ей.

Больше мне никто уж не ответит.
На признанье не хватило сил:
Ты дурак, и это меня бесит…
Я тебя как брата полюбил.

МУЗЕЙ ДРУЗЕЙ
Здесь увидите разные вещи:
Вот наперсток и пара иголок.
Тут – набор из японских заколок.
Есть предметы побольше, поменьше.

Пеструю бутыль расписную
Там оставил заядлый романтик.
Рядом – розовый маленький бантик,
Что из бисера сделан вручную.

Пистолет-сувенир «под старинный»,
Пара белых бальных перчаток.
Несколько стихов распечаток.
Шарф широкий вязаный длинный.

Книги разных форматов, тематик.
Из фарфора – с лошадью кружка.
Пара кукол и мягких зверушек.
И большой оловянный солдатик.

Все здесь было с любовью даримо.
Теми, тем, кто тепло близкой дружбы
Сохраняет так долго, как нужно.
Вот музей. Не пройдите же мимо.

ДВА АНГЕЛА
Два ангела следят всю жизнь за нами.
И удивительно порой незримы сами.

Один Хранитель в небесах летает.
Он наши души от беды спасает

И тело, коль опасная невзгода
Грозит из-за угла или с налета.

Беду души и тела он отводит
От нас всегда, и к богу нас приводит.

Но говорить хочу я о другом.
Хранитель этот с детства нам знаком.

Чьи руки в час рождения теплом
И тихим счастьем все мы признаем.

Не акушера, первым хоть и брал,
И в легкие он жизнь шлепком вдыхал.

Но нет, не он, а тот, кто в жизнь нас вводит,
Ведет по ней, неволей не губя, но при невзгоде,

Беде, обиде нам спешит помочь,
Свои обиды прогоняя прочь.

Всю жизнь мы с этим ангелом живем
И имя «мама» все ему даем.

А слез и крыльев за спиной не замечаем.

ШАГ ЗА ГРАНЬ
Последний шаг, как точка в предложенье.
Последний шаг – такт вальса завершенья.
Последний шаг. Последнее решенье,
Которого уж отменить нельзя.

Банальность мер – досадная нелепость.
Банальность мер – вот так берется крепость.
Банальность мер – пусть ритуалам верность.
Без ритуалов даже здесь нельзя.

Там ждет тот, кто дорогу приготовил.
Там ждет, кто все как надо обустроил.
Там ждет тот, с кем вас будет двое.
И ожиданье обмануть нельзя.

И вырваться – потоком тьмы и света.
И вырваться – в закаты и рассветы.
И вырваться восторженным сонетом.
И вырваться. Другого уж нельзя.

Последний шаг.
Банальность мер.
Там ждет…
И вырваться.


ТРИСТА ЛЕТ ПРОШЛИ (Паук Рыжему).
Я скучал по тебе.
По прямому спокойному взгляду..
Что мелькал в нем порою упрек – так на то наплевать.
Мне об этом печалиться вовсе не надо.
Я дождусь, когда взгляд твой улыбка осветит опять.

Я скучал по тебе.
По рукам, что с оружьем знакомы.
Но порою заботой и мягкою лаской полны.
И умеют ласкать до приятной, спокойной истомы.
И прогонят взашей ярость, страх и кошмарные сны.

Я скучал по тебе.
По уверенным твердым решеньям,
Что преградой вставали порой у меня на пути.
Но сплетались они с неизменным глубоким доверьем.
И за это я мог тебе твердость любую простить.


Я скучал по тебе.
По твоим чудесам, для которых я тоже старался.
По поступкам, которые нес я на твой строгий суд.
Я скучал по тебе. До безумья. И ждал. И дождался.
Снова здесь и со мной…. Окаэри Касур.


ПИСЬМО ИЗ…
Здравствуй, сестрёнка. Тут снова стреляют.
Снова вокруг только слёзы и кровь.
Мирную жизнь я почти забываю.
Помню её лишь из писем и снов.

Здесь позабыли тепло и надежду.
Божью Любовь, что в основе сердец.
Мы никогда уж не будем как прежде.
Знаем лишь - это ещё не конец.

Срока не знаем терпенью Господню.
Края не ведаем злобы людской.
Битва была и вчера, и сегодня...
Завтра - затишье, иль снова на бой?

Взрывы и слёзы... И сердце невольно
Жмётся безумною птахой в горсти.
Знаешь... А впрочем, хватит. Довольно.
Я просто устал. Ты, сестрёнка, прости.

* * *
Парус над волной.
Мрачных елей строй.
Мы идем с тобою
Следом за судьбой.

Следом за судьбой –
Немертвый, неживой
Странными путями
Мы идем домой.

Мы идем домой
Секретною тропой.
За луной кровавой,
За своей звездой.

Пищущий бред

главная